Я, Эрл и умирающая девушка - Джесси Эндрюс

Перед выпиской я зашел к Рейчел. Онкологическое отделение выглядело, в общем, так же, как и вся остальная больница, не считая того, что здешние ребята навевали уныние. Слушайте, ну они правда были такими, честно: бледнее, слабее, тощее – «больнее». Один мальчик – с тем же успехом это могла быть девочка – неподвижно сидел с закрытыми глазами в каталке, всеми забытый, и мне пришлось подавить внезапный приступ паники – а что, если он уже умер? И его просто оставили в каталке? Типа: «А, этот? Да это Гильберт. Он тут уже три дня сидит! Мы решили, это хорошее напоминание: ВОТ ЧТО ЖДЕТ ВСЕХ И КАЖДОГО».

Рейчел выглядела лучше большинства остальных, но была совершенно лысой. Я не сразу привык к этому: то и дело посматривал на ее голову или так сильно старался не смотреть, что кожу жгло и покалывало. Эрл был прав: Рейчел действительно походила на Дарта Вейдера, снявшего шлем: голова оказалась безумно белой, словно вываренной, испещренной венами и бугорчатой.

Но, по крайней мере, настроение у нее было нормальным: конечно, она была слабой, голос дрожал, но при виде меня Рейчел улыбнулась, и ее глаза умудрились осветиться неподдельным счастьем. Не знаю, как это описать. Возможно, причиной счастья было какое-то адски сильное обезболивающее, которое ей давали. Кто их знает, в больнице-то.

– Ну как? – спросил я.

– Самое прекрасное в тебе, что ты – не какая-нибудь бибабо, – ответила Рейчел.

Это из «Привет, пока жив», нашей пародии на Джеймса Бонда, в которой все герои – на самом деле наручные куклы. Приятно, когда тебя приветствуют цитатой из твоего творения.

– Ха!

– Спасибо, что зашел.

– Ага, так случилось, что мы соседи.

– Да, мне передали.

Я плохо следил за собой после цитаты из «Привет, пока жив», а когда я плохо за собой слежу, дело обычно заканчивается какой-нибудь рекордно кретинской репликой. Вот вам пример.

– Да, мне показалось странным прийти к тебе без повода, поэтому я попросил Эрла сломать мне руку, чтобы, ну, разработать легенду для прикрытия. Э-э-э. Ну вот.

Иисус Христос в свинарнике! В начале этого предложения, по моим ощущениям, я находился ровно на отметке 4,0 по шкале кретинизма – в районе нормы. К слову «повод» я достиг 9,4, а к концу предложения уперся в верхний предел 10,0. На самом деле просто ушел за пределы шкалы.

Рейчел моего юмора тоже не оценила.

– Может, в следующий раз придешь без повода.

– Да, я уже понял, э-э, да.

– Или можешь не приходить вообще.

– Да нет, что ты такое говоришь?

– Ничего.

– Это просто шутка.

– Я поняла.

– Ар-р-р-рг.

Повисло молчание и я снова зарычал:

– Ар-р-р-р-рг.

– Что это?

– Раскаивающийся белый медведь.

Фырк.

– Белые медведи больше всех животных способны на раскаянье. Ученые не могут объяснить это явление. Но никто не выражает свое раскаяние так ясно, как они. Только послушай, насколько красиво и волнующе это звучит: Ар-р-р-р-р-р-н-н-н-г.

Фырканье, кашель. Откашлявшись, Рейчел заявила:

– Слушай, не надо меня смешить.

– Ой, извини.

– Нет, мне нравятся белые медведи, но мне немного больно смеяться.

– Ну вот, теперь я раскаиваюсь, что начал подражать белым медведям, но это чувство сожаления заставляет меня снова рычать по-медвежьему – чтобы выразить свое раскаяние.

Слабый смешок.

– Белый медведь раскаивается во всем. Он любит рыб и тюленей, это его друзья. И он ненавидит убивать и поедать их. Но он живет слишком далеко на севере, чтобы ходить в «Хоул-Фуд», и…

ФЫ-Ы-ЫРК!

– Прости, прости! Мне пора остановиться.

– Ых-хы-хы. Все в порядке.

– Да.

Снова молчание. Невольно кинув взгляд на «вареную» голову Рейчел, я, наверное, уже в четырнадцатый раз за день почувствовал жжение и покалывание.

– Ну что, как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Нормально, – откровенно солгала она и тут же, видимо, решила наговорить побольше, чтобы я поменьше беспокоился за нее, хотя долгая речь явно истощала ее силы. – Нет, конечно, я чувствую слабость. Извини, что наехала на тебя, когда ты сказал, будто искал повод, чтобы зайти. Я наехала просто потому, что меня подташнивает.

– А уж что я вытворяю с людьми, когда меня тошнит.

– Да.

– Ты выглядишь ничего, – солгал я.

– Нет, не выгляжу.

Я не знал, как настаивать на своем в данном случае. Конечно, глупо было утверждать, что она действительно неплохо выглядит после недели в больнице. Никто после такого не выглядит лучше. В конце концов я выдал что-то типа: «Ты выглядишь очень хорошо для того, кому только что делали «химию»», – и такую формулировку она, кажется, приняла.