Вулканы, любовь и прочие бедствия - Сигридур Хагалин Бьёрнсдоттир

Я помню эту песню Ника Кейва с давних пор, из другой жизни, но не признаюсь, сосредоточившись на том, чтобы осторожно пробираться за ним в квартиру. Его движения быстрые и ловкие, напоминают па танцора, плечи мускулистые, на тыльной стороне одной руки пятно краски.

Помещение — большой неотделанный зал с крашеным бетонным полом, посредине стоит рабочий стол, заваленный фотографиями. Вдоль стен хаос из вешалок с одеждой, картонных коробок, сумок для фототехники, железных стеллажей, набитых бумагами и хламом; в одном углу притулился неубранный диван. По всему помещению стоят прожекторы и треножники, словно растерявшиеся гости на коктейльной вечеринке; стены увешаны фотографиями, чертежами и географическими картами. Свет льется из окон, занимающих целую стену. У меня захватывает дух: город предстает здесь с нового, необычного ракурса: зеленые южные склоны Фоссвога и Эскьюхлид, церковные колокольни, строительные краны и сверкающее море.

—Потрясающий вид из окна,— говорю я, стараясь не замечать беспорядка.

—Да, немногие знают о неожиданной красоте Хамраборга,— усмехается он.— Я не буду извиняться за бардак, мне удобнее смотреть на то, с чем я работаю. Так у меня идеи появляются. Иногда тут бывает небольшой бардак. Но, как ни странно, я знаю, где что лежит.

—Не надо ни за что извиняться. Это я вам работать помешала.

Он поворачивается и улыбается мне:

—Вы мне не мешаете. Вы и не могли бы помешать. Я рад вас видеть. Посмотрим на экспонат?

Он подходит к штабелю больших поддонов возле одной из стен и вытаскивает фотографию.

—Замечательная,— он поднимает ее на свет.— Может, не самая лучшая на выставке, но хорошо передает ситуацию. Как вы ее тогда назвали? Наглядная и информативная?

Тоумас улыбается, а я лепечу, что, мол, привыкла использовать фотоснимки прежде всего для анализа, но действительно считаю эту фотографию красивой.

Он указывает на маяк — маленький белый восклицательный знак, выделяющийся на фоне черной эруптивной колонны:

—Мы повстречались там, помните?

Я киваю, но почти не смотрю на фотографию. У меня сердце отчаянно колотится в груди, руки дрожат. Он не замечает этого, пристально разглядывает снимок и хмурится, в его глазах играет свет, тонкие морщинки от улыбки становятся глубже, и на лбу проступает небольшой шрам — след неизвестного события в его прошлом; мне бы успокоиться и спросить, что тогда произошло. Он на удивление плохо выходит на фото; снимки, которые я видела в интернете, вообще с ним не имеют ничего общего, на них он серьезный и немного носатый, глаза не смеются, фотообъектив не передает красоты и неуемной энергии. Ему суждено стоять по ту сторону объектива.

Он поднимает глаза на меня и замечает, что я рассматриваю его, снова кладет фотографию к стене, проводит ладонью по темной шевелюре и вдруг становится неуверенным, похожим на мальчишку. Спрашивает: «Хотите кофе?»

Я киваю, не в силах произнести ни слова.

Тоумас наливает кофе из клетчатого термоса в зеленую чашку, и когда подает ее мне, наши руки соприкасаются, его глаза встречаются с моими, и тут я оступаюсь — попросту оказываюсь дезориентированной, теряю чувство равновесия и падаю в его сторону, притягиваюсь им, как черной дырой, абсолютно неуправляемо. Я даже не принимаю осознанного решения отбросить самоконтроль и дать себе упасть, мое тело не слушает никаких приказов, мой разум тих, а сердце ликует. Протягиваю руку и касаюсь его лица, он закрывает глаза и подставляет щеку к моей ладони, мы оба дрожим, словно нас накрыло одной и той же взрывной волной. Он открывает глаза — сейчас в них огонь, а не смех,— берет меня за руку и тянет к себе, словно желая со мной потанцевать. Наши тела соприкасаются: щеки, плечи, груди, животы, бедра, мы обнимается, обвиваем друг друга краткий миг — целую вечность. Вместе вдыхаем и выдыхаем, наши сердца бьются в такт — раз, два, три, а потом я вырываюсь от него, бегу в прихожую, спотыкаюсь там об обувь и падаю на колени. С трудом поднимаюсь на ноги, выхожу, завожу машину, задом выезжаю со стоянки, уезжаю — словно за мной по пятам гонятся все черти ада, но так просто мне не уйти. Сердце бешено колотится в груди, я едва могу дышать, и слезы катятся по щекам: не знаю, плачу ли я от горя, от радости или от потрясения, но это и не важно. Я влюблена в Тоумаса Адлера, и моя привычная жизнь теперь кончена, а ведь я его даже и не поцеловала!