Желтоглазые крокодилы - Катрин Панколь

— Надо же! Будь я на вашем месте, я бы прыгала от радости. Больше никакой экономии, еды полно, отличная квартира, отличный муж, отличный сынок. Я бы вообще ни о чем не думала!

Ирис бледно улыбнулась.

— В жизни все не так просто, Бабетта.

— Может, и не просто. Вам видней.

Ее голова опять скрылась в духовке. Ирис слышала, как она там ворчит, дескать, эти самоочищающиеся духовки ни хрена не самоочищаются, потом что-то насчет вонючего масла… Она еще побурчала и, наконец вынырнув, заключила:

— Может, нельзя иметь все сразу. У меня жизнь клевая, но я бедна, а вы вот маетесь, зато вы богаты.

Выйдя из кухни и оставив Бабетту ковыряться в духовке, Ирис почувствовала себя ужасно одинокой.

Вот бы позвонить Беранжер… Она уже давно с ней не виделась и чувствовала себя так, словно утратила частицу самой себя. Конечно, не лучшую часть, но надо признать, Беранжер ей не хватало. Не хватало ее дурацкой болтовни и грязных сплетен.

«Я смотрю на нее свысока, я повторяю, что у меня нет с этой женщиной ничего общего, но мне до дрожи охота с ней потрепаться. Словно сидит во мне какая-то фурия, это ведь извращение: я страстно желаю того, что ненавижу больше всего на свете. И я не в силах сопротивляться. Полгода мы не общались, — подсчитала Ирис, — полгода я вообще не знаю, что творится в Париже, кто с кем спит, кто разорился, кто чуть не повесился».

Всю вторую половину дня она провела у себя в кабинете. Перечитала рассказ Генри Джеймса. Наткнулась на фразу, которую переписала в блокнот: «Что особенно характерно для большинства мужчин? Их способность проводить бездну времени с заурядными женщинами. И они, наверное, даже скучают при этом, но охотно мирятся со скукой, не срываются с поводка, и, значит, не так уж и скучают».[7]

— А я — скучная женщина? — прошептала Ирис большому зеркалу в дверце шкафа.

Зеркало не ответило. Ирис спросила еще тише:

— А Филипп сорвется с поводка?

Зеркало ответить не успело: зазвонил телефон. В трубке раздался возбужденный голос Жозефины.

— Ирис… Можно поговорить с тобой? Ты одна? Я знаю, что уже поздно, но мне обязательно нужно с тобой поговорить.

Ирис уверила, что сестра ее не разбудила и не отвлекла.

— Антуан прислал девочкам письмо. Он в Кении. Разводит крокодилов.

— Крокодилов? С ума сошел!

— Вот и я так думаю.

— Я не знала, что крокодилов вообще разводят.

— Он работает на китайцев и…

Тут Жозефина предложила просто прочесть ей письмо. Ирис выслушала его, не разу не прервав.

— И что ты об этом думаешь?

— Если честно, Жози, думаю, он окончательно потерял голову.

— Но это не все.

— Он влюбился в одноногую китаянку в шортах?

— Нет, не угадала!

Жозефина рассмеялась. Ирис порадовалась за нее. Хорошо, что она смеется над этим новым эпизодом супружеской жизни.

— Он написал листочек специально для меня… и ты не поверишь…

— Ну что? Давай, Жози, говори!

— Ну так вот, я положила его в карман фартука, ну ты знаешь, такой большой белый фартук, я его надеваю, когда готовлю… И только перед сном вспомнила, что он там так и лежит… Я про него забыла… Ну разве не здорово?!

— Объясни, Жозефина, до меня иногда не доходит, что ты имеешь в виду.

— Да пойми же, я забыла прочесть письмо Антуана! Я не помчалась сразу его читать. Выходит, я потихоньку выздоравливаю, правда?

— Да, действительно. А что было в этом письме?

Ирис услышала шелест разворачиваемого листка, и звонким голосом сестра зачитала:

— «Жозефина… Я знаю, я трус, я сбежал, тебя не предупредив, но звонить не решился, потому что боялся тебя обидеть. Мне было так плохо! Здесь я хочу начать жизнь с нуля. Надеюсь, получится. Я заработаю много денег и смогу сторицей вознаградить тебя за то, что ты делаешь для детей. Дело выгорит, я заработаю большие деньги. А во Франции я чувствовал себя раздавленным. Не спрашивай, почему. Жозефина, ты добрая, милая, умная и благородная женщина. Ты была мне прекрасной женой. Я этого никогда не забуду. Я плохо вел себя с тобой и хочу наверстать упущенное. Облегчить тебе жизнь. Я буду вам регулярно писать. Тут в конце письма — мой номер телефона, звони, если что. Целую тебя и помню о нашем былом счастье. Антуан». А еще два постскриптума. Первый: «Здесь меня зовут Тонио… Это если ты позвонишь и попадешь на боя» и второй: «Странно, здесь очень жарко, а я совсем не потею». Вот… Что ты об этом думаешь?

Первое, что пришло в голову Ирис: «Как же он жалок! И сколько пафоса!» — но, сомневаясь в готовности Жозефины к таким словам, не зная, насколько она на самом деле освободилась, ответила дипломатично:

— Важнее, что ты об этом думаешь.

— Раньше ты жестче к нему относилась.

— Раньше он был членом семьи. Можно было его третировать…

— A-а, так вот зачем тебе семья!

— Ты тоже не очень-то церемонилась с матерью полгода назад. Нагрубила ей так, что она больше и слышать о тебе не хочет.

— И ты не можешь себе представить, насколько лучше я с тех пор себя чувствую.

Ирис задумалась на мгновение, потом спросила:

— Когда Гортензия дочитала письмо, ты как себя чувствовала?

— Честно говоря, не очень… Но все же я не помчалась читать письмо, адресованное мне, это же хороший знак? Наваждение прошло.

Жозефина помолчала, потом добавила:

— Хотя у меня сейчас столько работы, что времени на размышления просто не остается.

— Ты справляешься? Может, деньги нужны?

— Нет-нет, пока все нормально. Берусь за все подряд, за любую работу, — и, резко меняя тему, спросила: — А как Александр? Как у него с диктантами, есть прогресс?

Бедный Александр все лето вынужден был писать длинные диктанты, пока его кузины развлекались на пляже и ходили на рыбалку.

— Не знаю, не спрашивала… Он стал таким скрытным, таким молчаливым… Странно, но я как-то робею перед ним. Не умею разговаривать с мальчиками. Если, конечно, не надо их соблазнять! Иногда я жалею, что у меня не девочки. С ними, наверное, легче.

Ирис внезапно растерялась. Материнская любовь казалось ей вершиной, которую невозможно покорить. Невероятно, подумала она, я не работаю, и по дому почти ничего не делаю, только выбираю цветы да свечи, у меня один ребенок, а я и им-то почти не занимаюсь. Все, что Александр запомнит обо мне, это шуршание пакетов, которые я ставлю у входа, да шелест моего платья, когда я захожу поцеловать его вечером, прежде чем уйти! Ребенок, получающий воспитание на слух…