Хроника чувств - Александр Клюге

— А ее муж?

— Ревновал.

— Но ведь их уже ничто не связывало?

— Уже давно. Так, формальность. Все дело было в детях. Она была к ним очень привязана. Но теперь они стали уже почти взрослыми.

— С чего все началось?

— С доноса ее мужа. Они жили врозь. Но он протыкал шины у ее автомобиля, звонил ей по ночам в дверь, как безумный. Когда она открывала, никого не было.

— Не давал ей покоя?

— Хотел ей все испортить. Самому она ему была не нужна, но при этом он не хотел, чтобы она досталась кому-нибудь другому.

— С чего это он заявил на нее в партийные органы?

— Чтобы ей устроили разбирательство. Они заявились с ее любовником и двумя уполномоченными в квартиру. Детей выставили. Выяснили всю ситуацию. Как долго? Что именно между вами было? Как представляете себе дальнейшее? Все подробно записали. В результате требование: прекратить.

— То есть они должны были друг от друга отречься?

— Это была единственная любовь в ее жизни. Если не считать ее отношения к детям. А ее любовник, он уже не верил, что его пошлют в Чили, был готов стоять на своем. Тогда притащили и ее мужа, и он должен был выложить все. Настоящий допрос. Партийному, ее любовнику, потом влепили выговор.

— Им не удалось выстоять?

— С неделю они держались. Но без соответствующей процедуры и самокритики ничего не получалось. Его назначение в Чили отменили. Или партбилет, или отказ от незаконной связи.

— Но ведь они отрицали эту связь?

— Да. Они заявляли, что это СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ ОСОБОГО РОДА, ссылаясь на совместное посещение курсов и общение по работе.

— Хоть какое-то сомнение, какое-то колебание у партийных уполномоченных было?

— Не думаю. Был донос мужа, разбор на партсобрании и принципиальный вопрос: до чего мы докатимся, если каждый… Да, говорили оба, именно так: если каждый в этом деле будет вести себя по-социалистически, то есть быть верным и солидарным, и не путать ставший фикцией брак с пожизненным обязательством, тогда, именно тогда появятся и действительно законные отношения. Тогда спросили, согласен ли ее муж, врач, на развод. Нет, ответил он.

— Стена отрицания.

— Никакой надежды. Неделю спустя они сдались.

— Пытались ли они потом найти себе кого-нибудь другого?

— Никогда. Это была любовь на всю жизнь, рожденная случаем. Во время отпуска они жили в разных корпусах на острове Рюген. Встретились на празднике, в последний день. Случай.

— Что завязано случаем, разделить нельзя.

— Нельзя, если это единственная любовь в жизни. Нельзя, если это было начало новой жизни.

— Как могли партийные товарищи в этом разобраться?

— Они пытались. Но это не стыкуется с принципиальным вопросом: что будет, если каждый… А они отвечали: мы-то как раз не каждый.

— И это считалось элитарностью?

— Да, элитарностью и индивидуализмом.

— Но разбирали это дело хоть серьезно?

— Вполне. Запросили местное руководство. Поэтому вся история и продолжалась на неделю дольше. Кстати, у них было впечатление, что у мужа какие-то личные цели.

— Вот как раз личных-mo у него и не было. Ведь эта женщина была ему не нужна.

— Да она никогда не была ему нужна. Детьми он тоже не занимался. Он проснулся и засуетился, только когда увидел, что кто-то другой интересуется его женой. Это было совершенно безличное и лишенное интереса дело, когда он направил всю свою энергию на то, чтобы расстроить их отношения.

— Писали ли они потом друг другу письма?

— Нечто вроде тайных посланий.

— А муж, вернулся ли он в семью?

— Нет. Да она бы его и не приняла.

— Совершенно негативный результат.

— В окружном руководстве даже возникла дискуссия, не следует ли в таких случаях проявлять больше терпимости. Однако не так уж часто происходят столь примечательные истории, когда встречаются двое и несомненно и бесповоротно начинается единственная любовь в их жизни.

— Ведь чаще всего любовники не знают, чего они хотят?

— Чаще всего так.

— И поэтому партия не собиралась проявлять терпимость?

— Так она на это и не пошла. Ни к чему было повышать показатель разводов и новых знакомств.

— Насколько социалисты ПЕРВЫХ ИНТЕРНАЦИОНАЛОВ уважали брак?

— Примерно так же, как и частную собственность.

— Говорилось ли об этом в партшколах ГДР?

— Это в каком же предмете могла идти об этом речь?

— Да или нет?

— Нет.

— Представляю, как они вчетвером подходят к двери. Они и ребенок открывают. Они проходят в узкий коридор, три архангела и соцчастник. Потом они садятся на диван и на стулья. Предложила ли она что-нибудь пришедшим?

— Она была совершенно ошарашена. Она все время смотрела ему в глаза. Пыталась увидеть хоть искорку надежды, ведь он был партийный, и она благодаря ему начала в эту партию верить.

— А потом начались выпытывания. Все записывалось. Человеческая душа такое не вынесет. Противостоять трем посланцам полиции нравов, когда они могут прямо повлиять на жизнь одного из влюбленных и не прекращают допрашивать, оказывать нажим, потому что, в свою очередь, должны отправить отчет наверх.

— Никакой воли не хватит.

— Разве что повезет, и тебя спровоцируют.

— Она была готова идти за свою любовь в тюрьму, если ты об этом. Но она не хотела повредить своему возлюбленному, партийному.

— Они не могли открыто говорить друг с другом?

— У них не было опыта, как вести себя в такой ситуации. В принципе они могли говорить открыто.

— А потом звонок в дверь, и приходит доносчик, ее муж. Она набрасывается на него. Это еще больше запутывает ситуацию.

— Надо бы тренировать чувства, чтобы справляться с подобными ситуациями. Однако любовные эмоции развиваются в основном в интимной сфере, шепотом, а не в присутствии врагов. К полицейскому допросу чувства не приучены.

— Но ведь это была не полиция?

— Верно, это была партия.