Хроника чувств - Александр Клюге

Позднее разгорелись споры по поводу того, каким именно образом отстранили Горбачева от власти. Соглашение «беловежских заговорщиков», отделивших Белоруссию, Украину и Российскую Федерацию от Советского Союза, не означало автоматического низложения президента СССР. Председатель Верховного Совета Нурсултан Назарбаев побывал у Горбачева, напомнив ему о целом ряде возможностей повлиять на события.

Еще существовал кабинет с холщовыми чехлами на креслах Ленина, через два здания от Горбачева. Как и телефонный узел, с законсервированным старинным оборудованием 20-х годов. Горбачев мог накопить в себе понемногу «решимость» и двинуться, вооруженный ею, в бой. Но в системе телефонной связи, центрального отопления, электроснабжения, финансового обеспечения и службы личной безопасности заключено нечто, с самого начала запрограммированное на изоляцию верховного носителя власти. Невозможно было противостоять «власти всеобщего воображения», если это воображение было убеждено в том, что «СССР конец», хотя вначале это была просто метафора. Власть не валялась на улице, она была спрятана, замурована в московских стенах, словно проводка или персональные линии связи. Найти эти спрятанные в стенах, трубах и проводах силовые линии власти с помощью каких-нибудь шестнадцати верных помощников, никогда не делавших ничего практического, кроме подготовки заседаний, никак не удастся. Пришлось бы отбивать штукатурку, находить, куда уходят трубы и шахты, скрывающие в себе кабели и другие проводники. В этом, думал Горбачев, и заключается настоящая задача, и три года назад она (то есть полный снос и строительство заново Кремля и всей страны) была бы еще выполнима с помощью «ПАРТИИ СОЦИАЛЬНЫХ СТРОИТЕЛЕЙ». Как инсценируются революции, как готовятся мятежи, путчи — это должны осваивать партработники, посылаемые в страны третьего мира. Здесь, в центре империи, неизбежна совершенно иная перспектива: как перестроить общественную архитектуру? Архитектуру сетей, по которым движутся приказы, и — это был конек Горбачева — сетей, по которым можно не только отправлять приказы, но и получать ответ? Он устал. Именно сейчас, в сумерках зимнего предновогоднего дня, ожидая, как и все остальные, окончания кризиса, он хотел ДИСКУТИРОВАТЬ. Из окна он видел мощные стены, ели и слякоть, расквашенный множеством ног снег.

Противники вовсе не лишали его центрального отопления, как и не отключали ему — хотя и грозились — электричество. Свет у него был до самого конца. Чтобы отстранить кого-либо от власти, недостаточно отрезать съежившийся аппарат от финансового центра и уговорить охрану не вмешиваться в происходящее.

Тяжелая работа по пристойному демонтажу Советского Союза и достижению договоренности между военными и российским правительством досталась американским визитерам. Госсекретарь урегулировал вопросы кончины общества, словно нотариус.

— Правда ли, что Горбачев, смертельно уставший — ведь с августа он, в сущности, так и не смог восстановить свой привычный темп, — без конца разговаривал по телефону, пока не заработал нарушение слуха?

— Да, он перестал слышать тем ухом, у которого обычно держал трубку.

— Он не менял ухо?

— Нет, всегда держал трубку у правого уха. Привычка.

— И этим ухом уже ничего не слышал?

— Это был конец.

— Конец? Полный? Истощение нервной системы?

— Просто оглох на одно ухо. Он твердил, что постоянно слышит какое-то шипение.

— А врачи были?

— Нет. Не явились на службу. Мы обходились домашними средствами. Аспирин, отдых. Осаждавшие не должны были знать о слабости президента.

— Когда он поправился, что он стал делать?

— Он хотел спасти все вместе. Сохранить империю. Но он не хотел использовать войска.

— А стали бы ему войска подчиняться?

— Уж как-нибудь. Он ведь был президентом. В азиатских республиках было достаточно военных сил, не подчинявшихся «осаждавшим» президента в России. Можно было бы приказать перебросить по воздуху мотопехотную дивизию, десантников и прочее. Он этого категорически не хотел. Он отказывался даже угрожать этим.

— Стал ли он пользоваться своим левым ухом?

— Да, после того как немного пришел в себя. И еще он начал понемногу есть. А то он об этом совсем забыл.

— Зачем он так много звонил по телефону?

— Он искал связи. Он искал, минуя телефонную подстанцию, ту центральную структуру, которой мог бы командовать непосредственно, но с которой он в последние годы общался только опосредованно. Он говорил, словно блуждая в лабиринте.

— Ведь мятежом был охвачен только тонкий слой самого высшего руководства?

— Да. На местном уровне все сохранялось по-прежнему. Телефонная дуэль.

— Двенадцать дней подряд.

— Если бы он знал, как устроены линии связи, он еще мог бы изменить ситуацию. Полномочия у него были.

— Ему бы надо было переговорить с судьями. В том порядке, в каком они вызывают доверие и в каком они сами стали бы делать запросы. Кто-то должен был для него все это разузнать. Мы делали, что могли. В старом аппарате, существовавшем до июля 1991 года, мы бы знали, что делать. Теперь мы уже и сами не понимали, что к чему.

— То есть осаждавшие, русское правительство, лучше разбирались в ситуации?

— Совсем не лучше. Просто им было достаточно меньшего количества контактов. Их дело было только разрушать. Никто не проверял новую реальность. Все надеялись на новый курс. Он обещал добычу. А Горбачеву приходилось строить свою коалицию на отречении. Самое большое, что он мог обещать — повышение.

— Был ли у него шанс?

— Был бы, если бы он сразу же по возвращении из Крыма с самого начала вел все телефонные переговоры и устанавливал контакты сам. Ему пришлось бы завести личную телефонную книгу на тысячу страниц. Тот, кто занимает высшие посты, не может сам поддерживать в такой сложной империи телефонную связь.

— Когда оборвалась эта борьба?

— Шестнадцатого декабря к вечеру он бросил телефонные разговоры.

— Отчаяние?

— Просто слишком устал.

— Где он сидел?

— У себя в кабинете. Попросил принести кофе.

— И что потом? Делал какие-нибудь заметки?

— Начал записывать кое-что для книги воспоминаний. Тогда мы поняли: все кончено.

— Два часа спустя визит Ельцина и президент был вывезен из Кремля?

— Да. Но Ельцин не появился. Он сообщил о своем визите и не появился. Президент сел в подъехавшую машину.

— Разрешили ли ему взять личные вещи?

— Нет, ничего.

— Сложил ли он полномочия как президент?

— Он считает, что нет.

— Он и сегодня президент Советского Союза?

— Конечно.

— Дворцовый переворот, не правда ли?