Мы начинаем в конце - Крис Уитакер

Женщина извлекла из сумки бумажный пакетик, а из пакетика — два пончика, один из которых протянула Дачесс.

Та пыталась делать вид, что пончик ее не волнует, но женщина тряхнула пакетиком у нее перед носом, будто приманивая пугливого зверька.

— Пробовала пончики от Черри?

Дачесс не выдержала. Постаралась хотя бы откусить поделикатнее; просыпала сахарную крошку на джинсы.

— Ну как? Лучший пончик в твоей жизни, верно?

— Ничего, съедобный.

Взрыв смеха — словно Дачесс отпустила удачную шутку.

— Знаешь, я бы, наверное, дюжину в один присест умяла. Пыталась ты когда-нибудь съесть целый пончик и ни разу не облизнуться?

— Зачем это?

— А давай на спор — кто первый губы облизнет? Увидишь: это труднее, чем кажется.

— В вашем возрасте — наверное, да.

— Женщине столько лет, на сколько при ней себя ощущает мужчина.

— А Биллу сколько?

— Семьдесят пять.

Последовала горькая усмешка.

Дачесс занялась пончиком. Глазурь щекотала губы, однако Дачесс терпела, не облизывалась. Женщина тоже держалась, но хватило ее ненадолго. Сахарная щекотка сделалась невыносимой, и женщина быстро провела языком по губам. Дачесс ей на это указала. Реакцией стал хохот, столь громкий, что Дачесс еле подавила улыбку.

— Кстати, меня зовут Долли. Как Долли Партон^[21], только без бюста.

Дачесс не отвечала, держала паузу. Чувствовала на себе вопросительный взгляд. Наконец Долли, смутившись, отвернулась.

— Я — вне закона. Незачем вам светиться рядом со мной.

— У тебя есть кураж, а он мало кому дается.

— Знаете, что написано на могиле Клэя Эллисона? «Все, кого он убил, заслуживали смерти». Вот где кураж.

— Ну а имя есть у той, которая вне закона?

— Дачесс Дэй Рэдли.

В глазах Долли отразилось нечто похожее на жалость.

— Я знакома с твоим дедушкой. Прими мои соболезнования.

Этот спазм в груди, эффект перекрытого кислорода; не смотреть на Долли, перевести взгляд на улицу, уставиться на собственные кроссовки — может, тогда глазам не будет так горячо.

Долли вынула сигарету из мундштука, ни разу не затянувшись.

— Вы не покурили.

Она улыбнулась, блеснула ровными зубами.

— Курить вредно — хоть Билла моего спроси.

— Зачем тогда у вас сигареты?

— Отец однажды застукал меня за курением. Так поколотил, что мало не показалось. Ну я и стала курить ему назло. Тайком, конечно. Хотя мне даже запах дыма никогда не нравился. Ты, наверное, думаешь: вот же привязалась, старая кошелка?

— Да.

На плечо Дачесс опустилась ладошка. Он стоял перед ней и широко улыбался: кудряшки прилипли к потному лобику, под ногтями грязь.

— Меня зовут Робин.

— Рада познакомиться, Робин. Я — Долли.

— Как Долли Партон?

— Только без сисек, — уточнила Дачесс.

— Маме нравилась Долли Партон. Мама песню ее часто пела — ну эту, «С девяти до пяти»^[22].

— Сама себя высмеивала, потому что она-то как раз ни на одной работе не задерживалась.

Долли пожала Робину руку и сообщила ему, что во всю жизнь ей повстречалось от силы три-четыре столь же симпатичных мальчика.

Лишь теперь Дачесс заметила Хэлов старый грузовик, припаркованный на противоположной стороне улицы. Сам Хэл привалился спиной к капоту.

— Робин, Дачесс, надеюсь, скоро увидимся. — Долли угостила Робина пончиком и пошла прочь, на ходу кивнув Хэлу.

— Дедушка знаешь как беспокоился? Пожалуйста, Дачесс, веди себя хорошо.

— Я — вне закона; или забыл? Неприятности сами меня находят.

Робин печально глядел на нее снизу вверх.

— Попробуй-ка лучше съесть целый пончик и ни разу не облизнуться.

Он перевел глаза на пончик.

— Слишком просто.

— Тогда вперед.

Робин не сдержался уже после первого кусочка.

— Вот ты и облизнул губы.

— Нет, не облизнул.

Вместе они направились к грузовику. Кудлатые облака валили с горы, наседали, теснили день, отвоевывали себе ярд за ярдом в шатре небосвода.

— Я скучаю по маме.

Дачесс крепче стиснула ручонку Робина. Ее собственные чувства не умещались в слово «скучаю», а как их определить, она еще не знала.

* * *

Тридцать лет в одном помещении, металлические унитаз и умывальник, выщербленные стены с процарапанными надписями. Дверь, которую открывают и закрывают ежедневно в строго определенное время.

«Исправительное учреждение графства Фейрмонт». Солнце, бледное и безжалостное вне зависимости от времени года. Уок поднял глаза на видеокамеру и снова перевел взгляд на заключенных. Их вывели на прогулку. Скованные одной цепью, они казались деталями пазла, которые некуда приткнуть.

— Сколько уже бывал здесь, а никак не привыкну, что все такое блеклое.

— Понятно. У вас там, на побережье, синева рулит, — усмехнулся Кадди.

Прикурил, предложил Уоку сигарету. Тот жестом отказался.

— Не куришь, что ли?

— Нет. Даже не пробовал никогда.

На баскетбольной площадке шла игра. Заключенные сбросили куртки, их спины и плечи блестели от пота. Один парень не удержал равновесия, вскочил, хотел принять боевую стойку, но покосился на Кадди и мигом подавил агрессию. Игра продолжалась — яростная, словно на кону сама жизнь, словно проигрыш равен смерти.

— В душу он мне запал, — говорил между тем Кадди.

Уок обернулся к нему, но тот не сводил глаз с баскетбольной площадки.

— Правда, в те времена мне казалось, что некоторых осудили зря. Я тогда только на службу поступил. Не в наружную охрану, нет — мне этаж дали патрулировать. Вот я и наблюдал. Доставят, бывало, какого-нибудь «белого воротничка» — адвоката или банковского служащего, — я и думаю: нет, этот точно не отсюда, не такое он совершил, чтобы тут сидеть. Теперь иначе думаю: что зло — оно однородное, без степеней. Есть черта, за нее переходить нельзя, и точка. Заступил на дюйм — всё, виновен.