Декоратор. Книга вещности - Тургрим Эгген

— Да, слышу, — пищу я прерывающимся голосом. — Это слишком щедрая оценка.

— У меня к тебе дело, — булькает он, — я тут взял небольшой домик, ты не можешь на него взглянуть, а? Безо всяких обязательств, само собой.

Попробовать представить себе, какого размера дом Сюлте считает «небольшим», мне едва ль по силам.

— О чём речь, — и добавляю по привычке: — Правда, сейчас у меня завал.

— Не слышу? Не бойся, о приятельских скидках речи нет. Я знаю от Туре, сколько этот поганец тебе заплатил, так вот, по-моему, этого парня следует выдрать. Всыпать по первое число, по старинке. Но поговорить-то мы можем?

— Конечно можем, — отвечаю я.

— Тогда я возьму у Туре твой номер. А ты часом не к нам едешь?

— Нет, сегодня вечером я собирался быть дома.

— Тогда отложим до нового года, идёт?

— Хорошо. Можно Туре обратно?

Снова шум. Теперь играет джаз.

— Дарю знакомство, — нагличает Туре, явно слышавший беседу. — Всё держится на связях и знакомствах. Не откажись от такого предложения, будь умненьким. И станешь богатеньким-пребогатеньким, — прыскает он.

Туре Мельхейм явно находится под воздействием чего-то, возможно, латиноамериканского.

Если начистоту, у меня к предложению Сюлте отношение двойственное. Работать для людей этого сорта — не сахар. Self-made, самые тяжёлые клиенты. Таким подавай помпезную буржуазность. Роскошь и представительность. Но поговорить с ним я обязательно поговорю. Не полный же я псих.

— Кто бы говорил. Но я звонил спросить о другом. По-свойски.

— Выкладывай.

— Что ты можешь мне поведать о красотке по имени Сильвия?

Недолгая пауза.

— Сильвия? Хм. Подожди-ка, я перейду в кабинет.

Проходит несколько секунд, потом шум затихает, и возникает голос Туре, медово-бархатный.

— Так-так, стакнулся с Сильвией? — вцепляется он. — То-то я заметил, вы любезничали на открытии. Забавный кадр. Но разве ты, типа того, не женат?

— Типа того, да. Но любопытство есть любопытство.

— Любопытство — вещь опасная. Куда опаснее, чем ты думаешь. Но только — строго между нами мальчиками, лады?

Я серьёзно киваю, потом вспоминаю, что он меня не видит и говорю: «Да».

— Сильвия девушка ненасытная, ей всегда мало.

— Мало чего?

— Не прикидывайся, ага? Это моя личная теория, но мне кажется, её подтверждает весь мировой опыт, и она гласит, что жирные девки в разы похотливее тощих. Им всегда давай ещё.

— Я предпочитаю слово «полные», — возражаю я.

— Что они полные, это правда. Тело у неё на пять, только его как-то много. Зато пизда с совершенно потрясной подушкой, и всегда мокрющая. Наша малышка Сильвия прямо-таки волчица сексуальная.

От такого излишне доверительного и пикантного заявления я чувствую себя неловко, но Туре Мельхейм только вошёл во вкус.

— Учти, как она кричит и стонет — это нечто. Я боялся, что соседи вызовут полицию. Когда ты зайдёшь так далеко, — если ты, конечно, собираешься зайти так далеко, — не забудь пофранцузить. У меня потом вся морда пошла прыщами, но оно того стоило.

— Заметь, — вставляю язвительно я, — ты ещё ничего не сказал о ней самой, только о сексе.

— А чего скажешь? Сам видишь. Она какой-то чин в министерстве. Не хило, да? Так и возвращается доверие граждан к бюрократии. Но полная ку-ку.

— Что значит «ку-ку»?

— Не знаю. Маргиналка альтернативная. Пыталась таскать меня по театрам. Представляешь? Как будто я могу три часа просидеть на месте. Она скорей для твоего гербария, Сигбьёрн.

— А дома у неё ты был?

— Один раз. У неё здоровенная квартира в доме начала века. Наследство, видимо. Забитая вещами под завязочку. Кипы старых книг, и я подозреваю, что она их читает. Собирает слонов. Что во мне клёво, так это слоновья елда, прикинь?

Объяснять, что я поселился точно под ней, мне в этот момент не кажется строго необходимым.

— И сколько это длилось?

— О, недолго. От силы пару месяцев. В позапрошлом году. Два месяца — самое оно. Знаешь правила эксплуатации толстых тёлок и японских мотоциклов?

— И кто прекратил отношения?

— Я. По крайней мере, я считаю, что я. Но что интересно — от таких коротких интрижек остаются самые добрые воспоминания, без горечи и обид. Мы с ней и сейчас друзья, но не такие близкие. О чём я начинаю грустить всякий раз, как вижу её. Но не вздумай ей это передать. И вообще ничего из моей трепотни не повторяй.

— Да нет, конечно, ты что.

— Всё это между нами, мальчишками. Так что с моей стороны малышке Сильвии наилучшие рекомендации. Чудо что за пизда с подушкой.

Он выдерживает многозначительную паузу.

— Но если тебя интересует моё мнение, лучше б ты обхаживал Эйнара Сюлте. Пиздомотины — одна из постоянных бытия, чего не скажешь о хорошей работе. Поговори с ним. Прости, мне пора.

— Поговорю я с Сюлте, обещаю.

Он вешает трубку. И как это Туре Мельхейму удаётся пошлить до того буднично и легко? Не мой стиль. Поэтому меня беспокоит, с чего вдруг беседа с ним вызвала у меня такую выдающуюся эрекцию?

— Что-нибудь уже сделали? — спрашиваю я, входя в гостиную после отлучки в туалет.

Аня сидит на прежнем месте. Кончилось всё Аней. Она, по крайней мере, может писать буквы под диктовку. Мочки её ушей оттягивают какие-то кульки из серебра. Не без изюминки. Я всегда говорил: чтобы носить массивные серьги, женщине следует коротко стричься.

Молодой человек с козлиной бородкой, имя которого я уже забыл, хотя нас представили, устанавливает на штативе мощный прожектор и гигантские отражатели из матового плексигласа. Карло, стоя на коленях, роется в одном из четырёх или пяти чемоданов с аппаратурой. Его камера уже стоит на штативе. В гостиной чудовищный беспорядок. Они пасутся здесь уже три с половиной часа, но пока что не сделали ни одного снимка.

— Сигбьёрн, мы всё уберём, — говорит Аня с усмешкой.

— Отлично. Но это что?

Я показываю на стол.

— Я хотела спросить то же самое, — откликается Аня, вытаскивая из спирали на фирменной записной книжке формата А6, обёрнутой в волнистую бумагу, чернильную ручку.

Этот стол ничего ей не говорит.

— Автор этого стола — Исаму Ногучи, спроектирован он в 1944 году, но в производстве лишь с 1947-го, — пишет она под мою диктовку.