Декоратор. Книга вещности - Тургрим Эгген

— Мы должны идти к ним, — говорит он.

— Могу я надеяться... — начинаю я.

— Естественно. Я умею хранить тайны. Не забывай, что я редактор в издательстве. Ты не представляешь, о каких вещах мы вынуждены помалкивать.

— Шутишь? — спрашиваю я. — Ты только и делаешь, что сплетничаешь обо всех без разбору.

— Но никогда ни о чём важном. Давай заключим договор... Если ты никогда к этому не вернёшься, я немедленно забуду всё, что ты наговорил. Весь твой трёп. Договор?

— Трёп? — спрашиваю я.

— Ты ж не станешь говорить, что всерьёз надеялся, будто я куплюсь на такую байку? — Кристиан посылает мне взгляд, в котором поровну и шутливости, и безумия. — Пошли, мне надо выпить.

Мы присоединяемся к дамам и заждавшемуся десерту.

— О чём вы так долго говорили с Кристианом? — спрашивает Катрине, когда мы, прибравшись после ухода гостей, запустив посудомойку, совершив вечерний туалет, в случае Катрине включающий ещё и пятнадцать минут йоги, наконец укладываемся. Свет ещё не выключен. Спальня в тёплых зелёно-коричневых тонах окружает нас своим по-японски невесомым покоем. Я обнаруживаю, что Катрине неплотно прикрыла дверцу своего шкафа, и это постепенно раздражает меня до того, что я вылезаю из кокона белого, почти нового и приятно жёсткого белья, встаю с кровати и шлёпаю к шкафу затворить её. Как всегда.

— Ну... — начинаю я. — У Кристиана проблемы на работе. Он просил моего совета по одному-двум вопросам. Ему кажется, с Таней он этого обсудить не сможет.

— Расскажешь?

— Не стоит. Я пообещал, что никому не скажу.

— Проклятье! Но ты хоть помог ему?

— Возможно, — говорю я. —А может, и нет.

Потянувшись, я нажимаю клавишу, выключающую миниатюрную субтильную лампу от Ибрагима Сабо над изголовьем. Кажется, что доли секунды свет ещё мерцает в воздухе, такой вот новый, ранее неизвестный эффект галогеновых лампочек, но потом остаются лишь прореженные жалюзи шафранно-жёлтые, горизонтальные штрихи уличного света. Мы лежим, не дотрагиваясь друг до друга, я — спиной к ней.

«Если можно разобрать слова, значит, музыка слишком громкая», — помню, однажды сказала мне Сильвия. Я слышу текст отчётливо, каждое слово. С накладным пафосом, сопливо-прочувствованно, но в тоже время сладостно-горько, восхитительно-тоскливо, под простой аккомпанемент гитары Уитни Хьюстон поёт:

I hope life treats you kind

And I hope you have

All you've dreamed of

And I wish for you joy

And happiness.

But above all this, I wish you love.

And I will always love you.

I will always love you.[5]

Когда песня замирает, чтобы вскоре начаться вновь, мне на бедро ложится тёплая рука, так неожиданно, что я непроизвольно вздрагиваю. Катрине, конечно. Ей тоже не спится в этом шуме.

— Сигбьёрн, — заводит она тихо и чинно, — хочешь знать, о чём мы с Таней говорили?

— Думаю, догадываюсь, — отвечаю я.

Слеза на подушке; как первая капля весеннего дождя, его можно ждать со дня на день; как китайская пытка водой.

О СИМВОЛИКЕ ГЛАВ

Символы, предпосланные каждой главе, взяты из «И Цзин», или «Китайской классической книги перемен», древнекитайского оракула, который уже 5000 лет служит инструментом постижения законов жизни, анализа ситуации и оценки скрытых в ней возможностей и подвохов. Вопрошающий наугад получает «гуа», гексаграмму из шести линий. Целые черты называются «ян», а прерванные посередине — «инь». Комбинации шести линий дают 64 гексаграммы, каждая из которых имеет название и содержание.

Первая глава обозначена гексаграммой 63, которая зовётся «Цзи-цзи», или «Свершение». Упрощая, её можно истолковать так: «Достигнут совершенный порядок, найдено идеальное положение и баланс. Царит внутренняя и внешняя гармония».

Гуа выглядит так:

Но, объясняется дальше, когда всё уже достигнуто, дорога одна — в хаос. В «И Цзине» нет ничего ни постоянного, ни устойчивого.

Похоже, в первую очередь «И Цзин» помогает принятию интуитивных решений. Опираясь на эту книгу, композиторы сочиняют музыку, а я в начале работы над романом задумал воспользоваться ею как орудием писательства. Иногда я подбирал гексаграмму под содержание главы, но в основном наугад выкидывал гуа и подстраивался под него. Традиционно для гадания используют кости или особые палочки, но я пользовался монетками или компьютерной программой.

Название тоже сочинилось в процессе гадания. Гуа 22 — «убранство» — я выкинул случайно, желая проверить, нельзя ли использовать гексаграмму в дизайне обложки. К моему изумлению, оказалось, что случайно выпавший символ выражает идею книги яснее, чем все названия, которые я кропотливо копил в уме два с лишним года. Три разных толкования гласили «убранство», «украшение — изящество формы», «глянец». Отсюда рукой подать до «Декоратора».

«И Цзин» неизменно поражает моё воображение. Тем, кто заинтересовался этим оракулом, я посоветовал бы купить доступное издание, например «Китайскую классическую книгу перемен». М., 1993.[6]

Тургрим Эгген, 2000