Брак по-австрийски. Исповедь эмигрантки - Юлия Петрова

– Ты орешь, и мне после этого надо несколько дней, чтобы прийти в себя. Вот, опять все испортила, – и Петер начал одеваться.

– Ты уходишь?

– Нас ждут Эли с Талией.

– Скажи, что я не приду.

Петер поморщился.

– Вот! Зачем ты себя так вызывающе ведешь?

– Петер, любимый, скажи им, пожалуйста, что я заболела. Ну я на самом деле больше не могу. Я устала. Придумай что-то.

– Хорошо. Скажу, что у тебя понос. Но учти – это невежливо.

Уж если что и было невежливо, так это говорить, будто у меня понос. Но я промолчала. Лучше так. Пусть себе веселятся со своими экзотическими танцовщицами, несмотря на то, что мне это неприятно. По крайней мере, я хоть высплюсь.

В общем, медовый месяц не удался. После всего мы еще и умудрились поругаться в день отлета. Почему-то Петеру вздумалось меня подгонять, хотя до запланированного выезда оставалось еще десять минут. Он громко вздыхал, стонал и поминутно бросал: «Вот они, женщины! Ну все одинаковые!» В результате я снова не выдержала и сорвалась. А потом обнаружилось, что в этой сумятице мы потеряли навесной замок на мой чемодан. В аэропорту лицо у меня было такое, что Эли сказал:

– Мария, мне прямо больно на тебя смотреть. Ты такая недовольная. Улыбнись!

На что я, взвинченная, резко ответила:

– А ты не смотри!

Петер на меня шикнул. Было больно и обидно. Я закусила губу, чтобы не расплакаться. Наверно, со стороны все это смотрелось непривлекательно. Только вот никто не знал подоплеку моего поведения. А Петер, который меня до него довел, полностью отстранился. И, конечно, никто меня не поддержал…

* * *

По приезду домой началась рутина. Муж пожелал, чтобы я пока оставалась домохозяйкой. Моей главной обязанностью было как можно быстрее «въехать» в новую жизнь и хорошо выглядеть. Стараясь быть образцовой женой, я покорилась.

Обычно день проходил так: Петер просыпался рано утром на работу, я вставала, чтобы приготовить ему завтрак, а потом мы вместе ехали в Имст. Там я посещала курсы вождения. Петер также записал меня на фитнес – чтобы не скучала. А по вечерам у меня были курсы немецкого.

С фитнесом проблем не возникало. Я была в состоянии самостоятельно справиться со всеми тренажерами, и поэтому немецкий язык мне там не требовался. С вождением дела обстояли похуже. Англоязычный инструктор, молодой парень, оказался вполне компанейским. Мы свободно общались и понимали друг друга. Но была незадача – поскольку все знали, что у меня уже есть права, я считалась состоявшимся водителем и посещала курсы якобы для адаптации к Австрии. На самом же деле мне было практически ничего не известно. Я плохо разбиралась в правилах, а остальное вообще оставалось для меня темным лесом. Но Петер строго-настрого запретил задавать водителю лишние вопросы, чтобы не выдать свою некомпетентность. Поэтому я молчала, дико боялась и каждый раз шла на курсы как на смерть. Обучение проводилось, что называется, методом тыка.

Но хуже всего оказалась ситуация с языком. Земля Тироль выделила мне дотацию на изучение немецкого, и, чтобы не терять времени, я отправилась на курсы немедленно. Однако дело «не пошло». Немецкий мне категорически не нравился. Более того, я оказалась в компании одетых в платочки турчанок и гнилозубых работяг-сербов. После здешнего высшего общества, состоящего сплошь из адвокатов и финансистов, я себя чувствовала, мягко выражаясь, неуютно. Говорили все лучше меня, и мне казалось, что я тупая. После первого урока мне захотелось сбежать с этих курсов и никогда больше не возвращаться. Но я продолжала – ради нас с Петером.

А еще мой муж послал меня на обход всех врачей. Не знаю почему, но он сказал, что это просто необходимо сделать. И в первую очередь я должна была посетить гинеколога. Им оказался старенький чех, который плохо слышал и, думаю, не очень хорошо видел. Петер пошел на прием со мной и поинтересовался, когда нам можно будет заводить ребенка. На это я, совершенно не готовая к такому повороту событий, возразила, что об этом говорить пока рано и что мне куда больше нужны противозачаточные таблетки. Врач мне их выписал, а Петер насупился. Похоже, он уже запланировал для нас будущее, не желая спрашивать при этом мое мнение.

Сразу же после гинеколога я была направлена к стоматологу. У меня был немного потемневший передний резец, и Петер требовал немедленно что-то предпринять. Чтобы заставить меня пойти к врачу, он называл меня Черный зуб. Это прозвище было очень обидным, но я старалась не реагировать. Стоматолог, однако, сказал, что ничего трогать не следует и что цвет моих зубов совершенно нормален. Петер остался недоволен, но отступил.

Затем он повел меня на общий анализ крови – выявить возможные скрытые болезни. Не знаю почему, но посещения врачей меня вконец измотали. И, глядя на то, как врач берет у меня из вены кровь, я впервые в жизни потеряла сознание. Упала прямо на пол и, судя по всему, какое-то время билась в конвульсиях. Петер не на шутку обеспокоился и отвез меня к своей матери. Несмотря на мои просьбы никому ничего не рассказывать, он немедленно разболтал, что «Мария боится крови» и «она совсем слабенькая». К вечеру всей семье было о чем поговорить. Почему-то все сочли своим долгом высказаться на эту тему. Франциска, жившая вообще в другом городе и забежавшая как бы невзначай, похлопала меня по плечу и сообщила: «Ничего, Хайнц тоже боится крови». А Мартин пришел из гаража, где крутил гайки на мини-куперах, чтобы узнать о моем печальном опыте. С одной стороны, это было трогательно, а с другой – я не хотела, чтобы все считали меня дефективной. Поэтому вечером, когда Петер приехал с работы и забрал меня домой, я ему высказала свое «фи». В ответ он заметил:

– Ну что ты такая чувствительная? Это нормально! Привыкай к своей новой семье. Да если бы я ногу сломал, они бы месяц ржали!

– Это твое дело, – ответила я. – Но лично мне не нравится, когда надо мной смеются. И вообще, некоторые вещи давай держать между нами.

– Какие вещи?

– Как эта. Мои визиты к врачам. У твоей мамы на кухне висит календарь, на котором отмечено: «Мария – гинеколог».

– И что?

– Зачем ты ей сказал?

– Чтобы она тебя забрала, если я не смогу.

Возразить было вроде нечего. Так у моей тирольской семьи было принято. Так они жили, так общались друг с другом. Но именно из-за этой непривычной для меня публичности мне хотелось как можно быстрее стать самостоятельной и самой решать, кому и что рассказывать.

– Ладно, прости, – я прильнула к Петеру и захотела примирительно лизнуть его в нос.

Он отстранился.

– Что ты делаешь?

– Хочу тебя лизнуть.

– Не надо. Мне это не нравится, – сказал он.

– Но почему?

– Мне щекотно, – он потер нос. – И мокро.

– Хорошо, больше не буду, – хотя его реакция была для меня странна.