Элиза и ее монстры - Франческа Заппиа

Задний коридор заканчивается лестницей, ведущей в подвал. Стены подвала выложены из кирпича и завешены коврами, в нем прохладнее, чем в остальном доме. Уоллис щелкает выключателем у подножия лестницы, зажигая бра на стене, горящее мягким естественным светом. Комната поделена надвое стеной с большим проемом посередине. На этой стороне стоит поеденный молью диван и старый большой телевизор. Через проем в стене Уоллис ведет меня в другой конец комнаты, здесь темнее. На полу лежит матрас, застеленный мятой простыней, в удлинитель воткнута вилка лампы, и повсюду навалены книги и бумаги, в том числе и экземпляры «Детей Гипноса», и главы прозаической версии «Моря чудовищ». Много места занимает бильярдный стол. Слева от лампы на полу старое мягкое кресло. Над ним – большой плакат с Далласом Рейнером, стоящим на берегу и смотрящим на океан. На тени, которую он отбрасывает на песок, проступают слова «В МОРЕ ОБИТАЮТ ЧУДОВИЩА». Рядом с плакатом к стене прикреплена видавшая виды футбольная майка, по ней идет надпись «УОРЛЭНД» и номер 73. Уоллис закрывает проем тяжелой раздвижной деревянной дверью и запирает ее. Шум, доносящийся сверху и даже из другой части подвала, сразу стихает. Он прижимается лбом к двери.

– Мне так неудобно, – говорит он. – Не думал, что он выкинет нечто подобное.

Я переминаюсь с ноги на ногу. В комнате холодно, а моя куртка наверху.

– Он всегда так себя ведет?

– Иногда. Он – отличный парень и хороший человек, но я ненавижу, когда он заявляет, что то, чем я занимаюсь, не имеет смысла. – Уоллис отходит от двери и начинает ходить по комнате. – Прости. Прости. Я не хочу, чтобы ты боялась. Не думал, что он осмелится поднять эту тему в твоем присутствии.

– Все хорошо. Я все поняла. – Я рада уже тому, что могу дышать свободно.

Уоллис опять сжимает кулаки. Никогда не видела его таким злым. Такое впечатление, что ему хочется что-то разбить, сокрушить. Может, бильярдный стол.

– Какой смысл жить, если ты не можешь заниматься тем, что делает тебя счастливым? Какой смысл в приносящей деньги карьере, если ты постоянно ненавидишь себя, делая ее? У меня нет семьи, которая поддержала бы меня, нет денег, чтобы платить за обучение – по крайней мере сейчас. Разумеется, мне придется брать студенческий заем, хотя у нас все равно нет возможности отправить меня в место получше общественного колледжа, и я выплачу кредит, занимаясь тем, чем придется по окончании колледжа. Мне нет необходимости становиться доктором, или юристом, или еще кем-то важным, кем он хочет меня видеть. Я просто хочу писать.

Я смотрю, как он вышагивает по комнате. И у меня создается впечатление, будто я врастаю в пол, и неуверенность разливается по моим венам. Я никогда его таким не видела – и потому не знаю, что делать, и просто стою и наблюдаю за ним до тех пор, пока он наконец не поднимает на меня глаза и снова не говорит:

– Мне действительно очень жаль.

– Тебе нужно выкричаться? – спрашиваю я.

Он ненадолго задумывается:

– Неплохо бы.

Беру с матраса подушку и кидаю ее ему. Он прижимает ее к лицу, и раздается приглушенный вскрик. Вероятно, это самый громкий из звуков, которые он издавал в моем присутствии, но подушка очень хорошо заглушает его, так что голос Уоллиса звучит с обычной для него громкостью.

Он швыряет подушку обратно на постель и сам следует за нею. В лежачем положении он не так страшен. Сажусь на край матраса и поворачиваюсь к нему.

– Плохо, что он такой, – говорю я.

Уоллис закрывает глаза руками. Как просто было бы сейчас наклониться к нему и поцеловать, но время для этого неподходящее. Может, такое время никогда не наступит. Потому что я, Элиза Мерк, вечно бегу от жизни. Как только я начинаю очень сильно чего-нибудь хотеть, то оказываюсь парализованной, стоит мне только подумать о том, что это можно взять голыми руками.