Мы в порядке - Нина Лакур

У меня больше нет ее номера, а от родителей она давным-давно съехала. Жаль, я не могу ей сейчас позвонить. Я звоню в салон красоты, на случай, если она пришла поработать пораньше, но трубку никто не берет: идут гудки, и в конце концов включается автоответчик. На нем записан ее голос — она сообщает часы работы и адрес салона.

Я хожу по комнате из угла в угол и жду, когда в Сан-Франциско будет десять часов. Когда у меня наступает час, я нажимаю кнопку вызова.

— Это ты, — говорит Джонс после моего приветствия.

— Ага, — отвечаю я. — Я самая.

— Где ты?

— В колледже. — Повисает пауза.

— Ясно, — говорит он. — Отдыхаешь на каникулах с дружками-бедокурами?

Наверно, он пытается прикинуть, с кем я провожу время, и представляет разношерстную компанию сирот и отщепенцев.

— Вроде того, — отвечаю я.

Надо было как-то подготовиться к разговору. Хотя, по правде, я позвонила лишь для того, чтобы напомнить ему — и, быть может, самой себе — о своем существовании. Я чувствую, что надо задать вопрос — сейчас или никогда, — но в то же время не уверена, что хочу окончательно разрушить то, что осталось от нашей жизни с Дедулей. Раньше хотела, а теперь — нет.

Я собираюсь спросить про Агнес, но Джонс заговаривает первым.

— Я все сохранил, — говорит он. — Просто к сведению. Нужно оно тебе или нет, но все в гараже. Кроватей или холодильника не жди, тут только самое ценное.

Дом пустовал целый месяц, а потом хозяин устроил распродажу, но мы с приятелями… мы всё выкупили.

Я закрываю глаза: медный подсвечник, сине-золотой плед, бабушкин фарфор с крохотными красными цветами.

— Мы все очень сильно сожалеем, — говорит он. — Мы хотели хоть что-нибудь сделать. Для тебя.

— А что с письмами?

Тишина.

Он кашляет.

— Они здесь. Хозяин дома отдал нам, э-э, все личные вещи.

— Вы можете от них избавиться?

— Это я могу.

— Только оставьте фото, хорошо?

— Угу, — соглашается он.

Я сжимаю челюсти от обиды, вспомнив все те фотографии, которые Дедуля прятал у себя. Он должен был сесть со мной рядом и показать их мне. Должен был сказать: «Кажется, это случилось, когда…» или «Да-да, я помню тот денек…» Должен был сказать, чем я похожа на маму. Должен был помочь мне ее вспомнить. Должен был сделать все, чтобы я ее не забыла.

Джонс молчит и снова прочищает горло.

— Не знаю, помнишь ли ты, но твой дедушка давным-давно лежал в больнице, а ты жила с нами. Он там чуть не умер, поэтому мы не хотели снова его туда отправлять. Мне хотелось бы сказать, что это было правильное решение… Хотелось бы сказать, что я не понимал, что ему стало хуже. Ох как хотелось бы…

Я делаю вдох, потом выдох. Это требует усилий.

— Я думала, он болен.

— А он и был болен. Просто болезнь у него была не одна.

Он снова кашляет. Я жду.

— Иногда очень сложно принять верное решение, — произносит он.

Я киваю, хоть он меня и не видит. С таким выводом не поспоришь, но в голове у меня невольно разворачивается другой сценарий — где я знаю, зачем Дедуле таблетки, слежу за тем, как он их принимает, вожу его к доктору, и тот объясняет, чего ожидать от болезни.

Мне нужно что-то сказать, лишь бы не думать о том, как Дедуля меня подвел и как Джонс подвел нас обоих. Он и сам это понимает, я слышу по голосу.

— Счастливого Рождества, Джонс, — наконец говорю я, просто чтобы закончить беседу.

— Ты что, вдруг в религию ударилась? Если бы твой дед лежал в могиле, он бы сейчас перевернулся.

Циничная шутка — такими они любили обмениваться на нашей кухне.

— Просто выражение, — отвечаю я. За окном снова идет снег. Но уже не метель — лишь снежные хлопья медленно кружатся в воздухе. — Обнимите за меня Агнес и Саманту. И передайте привет остальным картежникам.

Положив трубку, я вскрываю конверт Ханны. Из него что-то выпадает и разворачивается на лету: бумажная гирлянда из аккуратных белых снежинок. Никакого письма. Просто гирлянда.