Многочисленные Катерины - Джон Грин

– Чего тебе? – спросил он.

– Я думаю о той девочке, которую ты так сильно любишь, – сказала она, – и об этом городе, который так люблю я. И о том, как это бывает. Как иногда накатывает это чувство. Насчет этой земли, которую продает Холлис… Я злюсь не только потому, что не хочу, чтобы там построили какую-то дурацкую недвижимость, но еще и потому что там у меня есть тайное убежище.

– Чего?

– Мое секретное убежище. Суперсекретное укрытие, о котором никто на свете не знает. – Линдси умолкла и, оторвав взгляд от звездного неба, повернулась к Колину: – Хочешь увидеть?

Конец середины

– Не думай, что я зазналась, – сказала Катерина I между глотками кофе в «Кафе Сель Мари», – но мне очень льстит то, что все началось с меня.

– Ну, – сказал Колин, который пил молоко с добавлением кофе, – на это можно посмотреть с трех сторон. Либо 1) то, что всех девочек, которые мне нравились, объединяли восемь букв – большое совпадение, 2) мне просто нравится имя «Катерина», либо же 3) я так и не разлюбил тебя после нашего двух-с-половиной-минутного романа.

– Знаешь, ты тогда был очень милым, – сказала она и подула на кофе, сложив губы трубочкой. – Я помню, что тогда так подумала. Ты был хипстером раньше хипстеров.

– Мне кажется, дело все же в третьей причине.

Колин улыбнулся. Вокруг них гремела посуда. Посетителей было множество. Официант курил на кухне длинную тонкую сигарету.

– Мне кажется, ты нарочно пытаешься быть странным. Тебе это нравится. Это делает тебя собой, а не кем-то другим.

– Ты говоришь, как твой отец, – сказал он, вспомнив о Безумном Ките.

– Я подумала, что ты безумно привлекательный, еще тогда, когда переживала из-за контрольной по французскому, – ответила она.

Она не отвела от него глаз и даже не моргнула. Ее глаза были голубыми, как небо. А потом она улыбнулась:

– А сейчас я тоже говорю, как папа?

– Как ни странно, да. У него тоже ужасный французский.

Она засмеялась. Официант потушил сигарету и подошел к их столику, чтобы спросить, не нужно ли им чего-нибудь еще. Катерина I сказала, что нет, а потом повернулась к Колину и спросила:

– Ты знаешь что-нибудь о Пифагоре?

– Да, я знаю его теорему, – сказал Колин.

А она сказала:

– Нет, про самого Пифагора. Странный был мужик. Он считал, что математика – ключ к тайнам мира и все на свете можно выразить числами. То есть вообще все.

– Что, даже любовь? – спросил Колин, чуть расстроившись из-за того, что она знала то, чего не знал он.

– И особенно любовь, – сказала Катерина I. – Ты научил меня французскому, так что я уже могу сказать: 10-5 пробел 16-5-14-19-5 пробел 17-21-5 пробел 10-5 пробел 20-1-9-13-5.

Колин долго смотрел на нее молча. Шифр он разгадал быстро, но молчал, пытаясь понять, когда она его придумала и успела запомнить. Даже он не мог так быстро переводить французские буквы в арабские цифры. Je pense que je t’aime, сказала она числами: мне кажется, ты мне нравишься. Или: мне кажется, я тебя люблю. У французского глагола aimer два значения. И поэтому она ему и нравилась, поэтому он ее и любил. Она говорила с ним на языке, понять который до конца невозможно, сколько его ни изучай.

Он молчал до тех пор, пока не сформулировал готовый ответ, который помог бы ему сохранить ее интерес к себе, не удовлетворив его до конца. Колин Одинец еще ни разу не выстоял в финальном раунде отношений, но в первом раунде всегда сражался как настоящий чемпион.

– Ты так говоришь, потому что я участвовал в телешоу, которое никто не смотрит, – сказал он.

– Возможно.

– Или, может быть, – сказал он, – потому что тебе льстит, что я восемь лет жизни гонялся за буквами твоего имени.

– Может быть, – признала она.

А потом у Колина зазвонил телефон. Мама. Их вылазка была окончена. Но было уже слишком поздно. Катерина I уже начала превращаться в Катерину XIX. Она собиралась вернуть себе по праву принадлежавшее ей место на троне.