Цыпочка - Дэвид Генри Стерри

Мы всегда причиняем боль тем, кого любим.

Тем, кому вообще не должны приносить боль.

Фишер и Робертс

Пасхальным утром я проснулся с раскалывающейся от боли головой. Казалось, что мой несчастный мозг погиб и на его похоронах играют тысячи расстроенных скрипок. Моя лачуга еще никогда не выглядела такой запущенной. Я ничего не помнил о субботней ночи, после того как напился текилы с каким-то бывшим моряком, у которого была татуировка Попая[10]на кисти, и он мог заставить его танцевать движением мускулов. И чем пьянее мы становились, тем смешнее танцевал Попай.

Слава богу, мой мотоциклетный шлем лежал на полу рядом с кроватью. Слава богу, моя голова не в шлеме, перекатывающемся с боку на бок на голливудской трассе.

Я попытался встать, что было большой ошибкой. В моей голове взорвалась такая невыносимая боль, что пронзила все теле, вплоть до пяток. Такая попытка обескуражила меня, и я снова улегся на тонкий матрас, покрывавший мою кровать.

Я пытался встать и так и эдак, но похмельный синдром был слишком силен. Я решил полежать еще пять минут.

Пасха Кристи. Который час? Черт! Я поискал свои несчастные часы, но не нашел и отказался от этой затеи из-за головной боли. Со времен оргии я не хотел больше играть во фрисби или пинг-понг с ребятами, которые меня раздражали, хотя и нуждался в компании других людей моего возраста, которые не были связаны с сексом за деньги. Так что Пасха с родителями Кристи манила меня, как Мекка, в которую можно попасть через Долину смерти, веря и надеясь, что на празднике найдется место и для проститутки, то есть для меня. И я уже прошел через ночной кошмар, заливая свою башку дешевым ликером в кабаке.

Зазвонил телефон. Моей первой мыслью было, что это звонит Кристи и я опаздываю. Я должен быть у нее дома днем, и один бог знает, сколько теперь времени. Я рванулся или попытался рвануться через холодную овсянку, в которой застрял, все еще полностью упакованный во вчерашнюю провонявшую алкоголем и никотином одежду. Страдая от дикого сушняка, я пересек огромную пустыню комнаты и схватил телефонную трубку.

— Хей-хо, как поживаешь, мальчик?

Это Санни. Ну, конечно. Кто еще это мог быть.

— Я в порядке, который сейчас час? — прохрипел я.

Я хотел ссать, а возможно, и по-большому.

И в душ. Побыстрее.

— Одиннадцать, — ответил Санни.

Мне стало легче дышать. Еще совсем рано.

— Как дела? — промычал я.

— Прекрасно, как огурец в заднице.

Я хихикнул, снова совершив большую ошибку. В черепе опять запульсировала боль.

— Вечеринка, мальчик! У меня есть несколько новых шляп с оборками, так что готовься к лучшему в городе пасхальному параду!

Я услышал барабанный бой в ушах.

* * *

Моя мать ураганом носилась по дому, выставляя на стол огромные торты, жареную говядину и йоркширский пудинг и вообще пытаясь привести дом в порядок. Мама всегда любила порядок.

Для четырехлетнего ребенка я хорошо помню, как это было странно — прибирать дом. Я привык к тому, что наш дом был старым и покосившимся, к тому, что его не хотелось убирать.

Но мама всегда этого требовала.

Моя мама была сама сладость и добродушие, когда с работы вернулся отец и мы сели ужинать.

Сев за стол, мы прочитали ежевечернюю молитву:

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

Меня смущал тот факт, что слова «хлеб» и «насущный» не рифмовались.

* * *

— Спасибо, Санни, но у меня свидание, — упорствую я в своем выборе жизненного пути.

— О-о-о-о, ты нашел себе новую киску — это классно. Приводи ее с собой.

Кристи, познакомься, это моя подруга проститутка-трансвестит. Круэлла, поздоровайся с моей девушкой.

— Нет, у меня не получится, — твердо отвечаю я.

— Ладно, черт, приходи, когда закончишь со своей киской, попробуешь шоколадные яйца, — Санни почти заставил меня поверить, что жизнь прекрасна.

— Просто сплю и вижу.

— Там будет несколько пасхальных кроликов с маленькими корзиночками для твоей задницы, — гипнотически шепчет Санни.