Другая Элис - Элис Петерсон

Кто-то внезапно крикнул:

– Элис, ты можешь дать мне совет профи? – Они думали сделать мне приятное. А мне стало еще хуже. Я притворилась, что ничего не слышала, и поплелась прочь. Я думала лишь о том, что сейчас могла бы играть в Америке в теннис, участвовать в международных турнирах. Что могла бы быть спортивной и здоровой. Бегать так же, как они, по корту.

Когда друзья Элен уехали, я пошла на теннисный корт с моей старой уилсоновской ракеткой и встала на заднюю линию. «Я все еще могу играть», – сказала я себе и ударила по мячу. Мое запястье не выдержало. Мяч даже не долетел до сетки. Я попыталась ударить сильнее, но лишь причинила себе боль. Мне не верилось, что это я.

Я побрела домой, задыхаясь от злости и слез. Включила телевизор. И там проклятый теннис. Уимблдон. Играли мои ровесницы. Ширли-Энн Сидел, девочка, с которой я играла на Национале в Уимблдоне, чуть не победила Дженнифер Каприати. Карен Кросс, в одной комнате с которой я жила на Национальных соревнованиях, впервые играла в Уимблдоне. А мы ведь были с ней почти на равных. Я не ценила тогда свое счастье, не понимала, как мне везло, что я могла играть в теннис. Теперь все ушло. Навсегда ушло. Штеффи победила в трудном матче, она подбежала к сетке; на ее глазах блеснули слезинки. Я скучала по победам на корте, мне не хватало ощущения победы и триумфа. Я не могла смотреть на экран и швырнула на диван пульт.

Чувствуя себя старухой, я побрела наверх, к себе. Мне хотелось запереться там навсегда. Я долго рыдала и била рукой по подушке. Рука заболела еще сильнее. У меня не было сил, чтобы швырнуть что-нибудь в стенку. Тогда я закричала. Меня никто не слышал, все были на улице.

Внезапно в мою спальню вошел папа.

– Элис. – Кажется, он не знал, что еще сказать, и просто сел ко мне на кровать. Я бросила на пол еще одну подушку, рыдала, кричала, задыхаясь от крика.

– Поплачь, поплачь, – повторял он, гладя меня по спине.

– Моя жизнь потеряла смысл. Я не могу играть в теннис. Я не могу танцевать, не могу бегать, не могу ходить на лыжах. Я не могу работать, как все вокруг. Я не могу пойти на слепое свидание. Представляешь? Цилла мне сказала: «Элис, ты поедешь автостопом, или на сплав по бурной реке, или кататься на лыжах в Альпах». Старухи могут больше делать, чем я… – Я давилась словами. Наконец я воскликнула: – Я больше ничего не могу делать, папа.

На столике возле моей кровати стоял флакон с таблетками. Почему они мне не помогают? Я схватила его и бросила на пол.

– Почему вы ничего не делаете? – закричала я. – Почему все живут нормально, кроме меня? Мне только девятнадцать!

Папа опустил голову и тяжело вздохнул. Сложил руки в молитве.

– Твои молитвы не помогают! Не трудись. Я все равно не верю, – со злостью сказала я. – Не понимаю, как ты еще можешь верить. Бог жестокий и несправедливый. Ты сам себя дурачишь.

– Тише, тише, – успокаивал меня папа, понимая горечь моих слов. – Эти выходные были тяжелыми для тебя. Но тебе станет лучше, моя дорогая, дорогая девочка. В Бристоле у тебя все получится. Я очень люблю тебя, и ты знаешь это, правда?

– Почему я, папа? Почему я? Ведь я никогда не делала ничего плохого. Том прав. Это игры дьявола. Мы игрушки в его руках.

Папа вздохнул.

– Бог не сидит на троне и не раздает наказания плохим людям. Все не так.

– Тогда где же он? В отпуск уехал?

– Поверь мне, – резко ответил папа, – бывает, что я кричу ему: «Почему не помогают мои молитвы? Почему не действуют лекарства? Почему Элис должна так страдать?» Но, – сказал он уже более спокойным тоном, – я думаю, что он по-прежнему страдает вместе с нами. Думаю, что он будет страдать, пока существует этот мир.

– Я все-таки не верю этому, – возразила я. Слезы мои почти высохли.

– Я читал рассказ про еврейских детей, которых повесили при холокосте. Некий человек, видевший это, повернулся к своему товарищу и со слезами воскликнул: «Где же Бог? Почему он не остановит это?» Его товарищ ответил: «Бог висит рядом с этими детьми».

После долгого молчания я сказала:

– Я никогда не узнаю ответ на вопрос «Почему я?», правда?

– Не проходит ни минуты, чтобы я не желал: лучше бы это был я, а не ты, – тихо сказал папа, и слезы полились у него по щекам. – Я никогда не понимал, почему болеешь ты, а не я, седой старик, проживший долгую жизнь.

– Я рада, что это не ты, папа, – сказала я, закашлявшись. – Я рада, что это не ты.

– Почему не я, седой старик? – повторил папа, обнимая меня.