Один на миллион - Моника Вуд

…

Бутончик, пара шипов, скрупулезная работа.

…

А вот это тебя, пожалуй, не касается.

…

Ничего, ничего, все в порядке. Ты же ребенок. Откуда тебе знать, что прилично спрашивать у дамы, а что — нет. Но если тебе так важно знать, то да, у меня есть татуировка. В таком месте, которое я не могу показать.

…

Не извиняйся. Если честно, мне даже приятно, что ты спросил. И не удивился ответу.

…

Потому что многие считают меня неживой статуей без прошлого, вот почему. А ты здесь, у меня на кухне напоминаешь мне, что я это я. Итак, о чем мы?

…

Верно. Я спросила у Лаурентаса: «Ты доктор?» Мод-Люси обещала мне, что он станет доктором. «Хирург», — ответил он. «Твой настоящий дедушка был хирургом, — сказала я. — Но не в Америке, здесь он работал на фабрике. А твой отец ловко управлялся с иглой. У них были отличные руки».

…

Что ж, спасибо тебе. Мне не приходило в голову, что Лаурентас мог унаследовать руки от меня. А потом я услышала такое, что у меня кровь закипела в жилах.

…

«Мать, знай я про тебя, навестил бы раньше».

…

Да, верно. Мод-Люси не проронила обо мне ни слова. А сама писала мне письма, называла своей дорогой девочкой, солнышком и все такое. Когда Лаурентасу исполнилось два года, попросила у меня фотографию, чтобы поставить рядом с его кроваткой. Ты представляешь, чего это стоило — сфотографироваться в 1916 году? Я-то думала, мое лицо будет напоминать ей о той маленькой девочке, которую она учила и любила, и Лаурентас приучится думать обо мне хорошо, а она, оказывается, все это время вытравляла память обо мне самым расчетливым образом, какой только можно представить.

…

Да! Та самая Мод-Люси, которая волей случая очутилась в Кимболе и осталась там ради меня. И вот спустя сорок лет наш мальчик стоял передо мной, в моей квартире, в тот печальный день, когда убили президента, стоял с глазами, полными слез, хирург в элегантном костюме, и признавался, что ему не хватало матери.

…

О, я нарисовала ему прелестную картинку. Ее кошки на пианино. Ее книги в гостиной. Растения на окнах и салфетки на столиках. Я расписала ему, как девочки и мальчики выстраивались в очередь на ее занятия, даже дети отцов города, которые на свои средства построили и содержали школу в Кимболе.

…

Потому что тем самым я как бы рассказывала ему о себе. Я была воспитанницей Мод-Люси. Я отдала Лаурентасу все письма, которые она мне писала, эти выведенные идеальным почерком послания на пастельной бумаге, где она делилась поэтичными соображениями о музыке, рассказами о расцветающих или отцветающих яблоневых садах, материнскими советами, как носить вуаль на шляпке или предотвратить пожелтение перчаток. По сути, больше эти письма мне не принадлежали. «Ты здесь найдешь замечательные рассказы о твоем детстве», — сказала я ему.

…

Она прекратила писать, когда ему исполнилось восемь лет. Может, испугалась, что мне придет в голову навестить их. А он достиг того возраста, когда станет задавать вопросы, на которые придется как-то отвечать. Но у меня к тому времени появились другие дети и не было возможности путешествовать.

…

Лаурентас? Сказал, что ему жаль. Полагаю, что не покривил душой.

…

Я сказала: «У меня родились еще два сына. Мод-Люси всегда была тебе матерью». Конечно, я не была так спокойна, как пыталась казаться. В душе у меня все кипело от ярости. Все это время по телевизору звучал голос Уолтера Кронкита и с каждой секундой становился все пронзительней.

…

Это журналист из новостей, в ту пору журналистам полагалось знать, что происходит. Лаурентас взял письма. Я хранила их завернутыми в муслин.

…

Он сказал: «Благодарю вас. Она была прекрасной матерью».

…

Я согласилась, конечно. Уж мне ли было этого не знать? «Я соболезную твоему горю, Лаурентас», — сказала я ему, и он собрался уходить. Он спускался по лестнице, а я стояла на крыльце, обняв себя руками, потому что было холодно, и ждала, когда он появится уже на улице. Из всех квартир доносились звуки телевизора, все вокруг переживали национальную трагедию, и только я стояла на крыльце в своем тонком свитерке и переживала свою банальную трагедию на фоне этой великой, глупую трагедию девочки, которую предала женщина, и эта трагедия обрушилась на меня так внезапно, и я ощутила ее с такой силой — думаю, гораздо сильнее, чем если бы это случилось в другой день, а не тогда, когда костюмчик Джеки обагрился кровью.

…

Нет, больше ничего. А что еще могло быть? Он же пришел, потому что выполнял волю Мод-Люси. У него к тому времени была своя семья, а в ней сложности, ему и этого хватало.

…

Я увидела, что у дома припаркован красавчик «крайслер». Подумала, где же Лаурентас переночует. Надо было предложить ему остаться у меня.

…

Что потом? Я вернулась к себе, что же еще. Выключила свет в холле, пошла в гостиную, села на диван и все глаза выплакала от жалости к президенту.