Венгерский рассказ - Клара Бихари

— Не спорьте вы! От верного человека слышал! Богатырь он, одно слово, этот ваш кузнец… уж я доподлинно знаю!.. А заварилось дело вот от чего: эти Мижеи подбивали его, чтоб кузнец объявил перед всем народом, что нет, мол, больше товарищества по совместной обработке земли и он, кузнец, отказывается от своей идеи, вот тогда ваш кузнец страсть как разозлился и вышвырнул их за порог.

Цыганистый запустил пятерню во взъерошенные волосы.

— А-а, нет, — говорит он. — Совсем он не силач… И вообще все не так было.

— Не так?

— Нет. Я знаю. Я… видел. Говорю же, не так все было.

Крестьянин помаргивает недоверчиво. Он уж, видать, многим рассказывал, что натворил матэхазский кузнец, и должно быть, ясно представлял его себе, высокого, ладного, косая сажень в плечах, сыплет удары направо-налево, — и вот, нате вам, его хотят разуверить, что все не так.

— Ну-ну, — с досадой и чуть ли не враждебно надвигается он на собеседника. — Уж коли вам все достоверно известно, то расскажите, как оно было. Ведь всяк по-своему толкует, а тут, вишь ли, своими глазами видали. Так как же оно все было?

— Да, видел, — задумчиво кивает цыганистый и от нахлынувших воспоминаний прищуривается, словно внезапно глянул на яркий свет. — Только никакой он не силач, можете мне поверить. Нет… Раньше, бывало, насмехались над ним: и что, мол, такой хлипкий из себя человечишка, сморчок эдакий, идет в кузнецы. Да, так и было… И в кузне не обходилось без подковырок. «Эй, молот, — кричали, — ну-ка подними кузнеца!» Да, так оно дело было…

— Но зато уж и всыпал он этим Мижеи! Уж этого-то не отнимешь. Все-таки вздул их кузнец!

— Нет.

— Слушайте, и что у вас характер такой поперечный! Значит, нет?

— Нет.

— Не любите вы за что-то своего кузнеца, это я сразу заметил! Чем-то он вам насолил.

— Отчего не любить? Я только говорю, что маленький из себя человек, что большой, все одно — человек.

— Ну ладно. Рассказывайте уж, что и как, коль и вправду глаз у вас такой острый.

Цыганистый не замечает шпильки. Взгляд его устремлен поверх собеседника куда-то в темный угол корчмы.

— А было так, — тихо начинает он. — Сначала схватили председателя. Сказали, что он, дескать, Мижеи по миру пустил, потому как раньше он был председателем комитета по разделу земли. А еще Мижеи так рассчитали, что, если они отобьют пастуха от стада, стадо само разбредется. Вот и арестовали председателя… А потом принялись раскидывать людей: этот может остаться на хуторе, а другой — убирайся. Да, так все шло… И все твердили Мижеи, что нет больше кооператива. Но Имре Касаш заявил, что все равно есть кооператив.

— А кто он такой?

— Имре Касаш? Это секретарь парторганизации… Ну, и с ним разговор был короткий, схватили заодно с председателем. Подстрекатель он, говорят.

— На что же он подстрекал?

— Да просто наговорили на него… А на защиту встать первым никто не отваживался. Потом и не осталось никого из руководства, только кузнец.

— А бригадиры?

— Я не о том руководстве говорю — о партийном. Потому что кузнец и тогда был в партии, и по сей день состоит… Ну и следует, что уж кузнец был обязан сказать: мол, все равно кооператив остается. Ведь покуда вожак говорит, и народ не отступит. Ну а если вожак отречется, то и народ смолчит.

— Это верно. Это уж промеж нас всегда было так.

— Значит, кузнец никакой не герой; он только выполнял свой долг. Как коммунист. Когда братья Мижеи вызвали его в правление и потребовали, чтоб тот попридержал язык — мол, все равно против ветра не плюнешь, кузнец ответил, что ветер-то меняется, сегодня отсюда дует, завтра с другой стороны.

— Так им и выложил?!

— Да. Ну, Мижеи отправили его домой, чтоб образумился. Кузнец и так прикидывал, и этак, но ничего умнее придумать не мог. Одно в голове сидело, что кооператив должен остаться, потому как хуторской бедный люд только так может выбиться из нужды, и по отдельности у хуторских никогда ничего не будет без кооператива.

— И впрямь не будет, уж это точно.

— Так-то оно так, да Мижеи свое гнули. На другой день пришли на хутор, и девять человек с ними было. Пора, мол, с этим кончать: будет зариться на их земли. Но понимали, что, как только они затвердят, будто нет кооператива, ничего у них не выйдет. А ежели кто из головки скажет, да еще коммунист… Это уже кое-что. Ну вот, кузнеца они застали в мастерской. Он точил лемех. Ведь пахота все одно шла, даже в то время… И говорят ему, значит: выкладывай, что надумал. Кузнец отвечает, что другого он ничего не надумал. Нет, тому не бывать, пусть идет с ними к амбару, там собрался народ, и скажет при всех: нет, мол, ни кооператива, ни руководства, ни коммунистов, а значит, и делу конец. Кузнец же стоит на своем: не скажет он этого — и вся недолга. Почему? Да потому, что неправда. Ну а все-таки почему неправда? Потому что есть кооператив, общественное имущество цело, и крестьяне все налицо. Ну а коммунисты где? И коммунисты есть. Тут один из их шайки, что был с ружьем, закатил ему затрещину.

— А кузнец, не будь промах, дал ему сдачи?

— Не было этого.

— А, чтоб тебя, да как же не было?!

— Нет. Их ведь девять человек кузнеца окружило…

— А хоть бы и так! За оплеуху-то… черт им в печенку, уж я бы не спустил! — Крестьянин никак не может смириться с мыслью, что кузнец не дал сдачи. Мощные пальцы его гневно стискивают кружку.

— Может, вы бы и не спустили, — соглашается цыганистый. — Но ведь я поминал, что кузнец собою неказист, не вам чета. И по характеру не драчлив. Да и не дали ему очухаться: должен сказать, и все тут! Вытолкнули его из кузни — и дуло между лопаток: говори, сукин сын, что не бывать кооперативу.

— А кузнец ни гугу?

— Ни словечка. Тогда уже ему было все равно. Коли собрались убивать… пусть стреляют, думал кузнец. Но Мижеи не стреляли. Им, видишь ли, нужно было, чтобы он народу сказал… Но кузнец ни в какую, тут ему снова влепили затрещину. Народ уже начал шуметь: что, дескать, за власть такая, чтобы нашего кузнеца бить. Тут Мижеи и вовсе остервенели. Ведь как ни верти, а о народом шутки плохи, если братья уж с таким замухрышкой не могут справиться. Тот, с ружьем, что оделял зуботычинами, совсем