Птица в клетке - Робин Роу

Джулиан

Раньше свет лился сквозь две крохотные дырки диаметром с карандаш, но теперь стало совершенно темно. Мне жарко. Я хочу пить. Я голоден. Меня вдруг накрывает волна паники, и хочется заорать.

Думай о хорошем.

Если я стану думать о хорошем, то смогу дышать. Я представляю Элиана Маринера. Как я стою на его корабле и могу уплыть куда угодно.

Дыхание постепенно выравнивается, и вскоре я проваливаюсь в полудрему. Мысли кружат в голове. Мама… папа… Эмеральд… Адам.

Сколько прошло времени?

Я не знаю.

Наконец, я могу думать лишь об одном: мне надо в туалет. Я считаю до шестидесяти, потом делаю это еще десять раз. Десять минут. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Выбора нет. Я больше не могу терпеть.

Иногда воспоминания приходят совсем неожиданно. Например, мамино лицо, когда я на нее рассердился и заявил, что больше люблю папу. Или его лицо, когда я рассердился на него и сказал, что больше люблю маму. Такие воспоминания связаны меж собой единой нитью. Видишь одно, а за ним тянется другое. Вспомнишь один проступок – и увидишь их все.

Однажды мы пошли на прогулку, и я нашел лягушат. Мама не разрешила мне забрать их домой, и я спрятал лягушат в карман. А еще однажды обнаружил гнездо малиновки с тремя яйцами. Папа велел их не трогать, но я все равно тайком понес яйца в школу, чтобы похвастаться.

Когда я достал лягушат из кармана, они были мертвы.

Когда я пришел в школу, учительница сказала, что мама-птичка не вернется в гнездо, даже если я положу яйца обратно. Птенцы никогда не появятся на свет.

Я не хотел убивать лягушат. Я не собирался убивать птенцов.

Мама с папой сказали мне, мол, не надо плакать. Отец взял меня на руки и сказал:

– У тебя голова разболится.

Но она уже болела. Папа принялся растирать мне лоб своими разноцветными пальцами, а мама сказала:

– Это случайность, вот и все.

Но «случайность» – не то слово, когда кто-то умирает. Когда кто-то умер по твоей вине.

Воспоминания о несчастных случаях тоже связаны между собой. Как во втором классе маме пришлось нести мне чистые штаны. Как я нечаянно пролил красную краску на диван. И как социальная работница сообщила мне о гибели родителей. Случайность, просто случайность.

Кажется, я слышу, как отпирается замок. Иногда у меня случаются галлюцинации, но не в этот раз. Крышка открывается. Должно быть, Рассел стоит надо мной, но свет слишком яркий и слепит меня. Но свет – это хорошо. Он подзарядит звезды. Чем дольше чемодан открыт, тем лучше.

Стакан с водой оказывается у меня руке, и я жадно пью. Зрение проясняется, и я вижу, как Рассел кривится. Он с отвращением принюхивается, и я сгораю от стыда. Он лишь говорит:

– В душ.

Руки и ноги болят еще сильнее, чем в прошлый раз, но вода успокаивает. Я беру мыло и оттираю свое вонючее тело и волосы. Когда я наконец выбираюсь из душа, горячая вода уже закончилась.

Во рту затхлый привкус. Дверь ванной распахнута, и Рассела что-то не видно. В спешке я не трачу время на то, чтобы выдавить пасту на зубную щетку, просто выдавливаю немного прямо в рот. Она такая сладкая и густая, так сильно напоминает еду, что, не успев подумать, я ее глотаю.

Я кашляю, когда на пол падает тень Рассела.

Я отворачиваюсь, но чувствую на спине его взгляд. Он бросает на пол штаны. Я натягиваю их, затем бреду к чемодану и забираюсь внутрь. Смотрю на него, мол, видишь? Я послушный. Но выражение его лица непроницаемо, оно холодное, пустое. Рассел снова закрывает чемодан. Когда я поднимаю глаза, звезды ярко сияют.