Форсайты - Зулейка Доусон

– Нет, ни в коем случае нельзя об этом рассказывать…

– Кому нельзя рассказывать и о чем? – раздался голос Уинифрид, которая как раз входила в гостиную, поддерживаемая под руку Миллер, а другой рукой опираясь на трость с изогнутой ручкой.

– Тетечка, милая!

Слова Уинифрид поначалу потонули в потоке расспросов о том, как ее здоровье вообще и как нога в частности. Она опустилась в свое кресло, и Сентджон подставил ей под ноги скамеечку.

– Спасибо, Сентджон. Свежего чаю, Миллер. Кажется, у нас должно быть миндальное печенье? – Миллер ушла. – Так ты говорил, что кому-то нельзя о чем-то рассказывать, – повторила Уинифрид, заподозрив, что утаить что-то интересное хотят именно от нее.

– Да, тетя, дорогая, – вам! Я просил не рассказывать, что проник в вашу тайну!

– В мою тайну? И что это за секрет?

Сентджон снова уселся на свое место.

– Что за тайна? А то, что вы встречаетесь с высоким смуглым незнакомцем.

– А, вы говорили о сеньоре Баррантесе? Как я не догадалась. Только, Сентджон, его никак нельзя назвать незнакомцем. Он приятель мамы Флер.

На это Сентджон не ответил: об этой даме он в свое время тоже кое-что слышал.

– Но он безусловно высокий и смуглый… – начала Селия.

– И такой красавец, – завершила Сисили. – Тетечка, когда ты пригласишь нас на ленч вместе с ним?

– И в самом деле, когда? Тетя, милая, вы же его просто монополизировали. Завтраки à deux и прочее. Так нельзя, скоро пойдут разговоры.

– Ох, Сентджон, язык у тебя без костей.

Это верно, язык у него был без костей, тем более что попалась такая благодатная тема для шуточек.

– Не знаю, не знаю; по-моему, вы очень рискуете! От этих иностранцев всего можно ожидать. Дорогая бабушка, будьте очень и очень осторожны!

Уинифрид с нежностью глядела на внучатого племянника. Какую чепуху несет, но очень забавный.

– Быть может, он даже намеревается украсть ваши драгоценности, так что будьте начеку.

Едва он произнес эти слова, как вспомнил строку из песенки. Песенка эта была очень популярна года два назад и как нельзя лучше соответствовала нынешней ситуации. Он повернулся к пианино, поставил ноги на педали и, подняв крышку, начал подбирать мотивчик в стиле аргентинского танго. Потом откинул назад голову и запел, аккомпанируя себе:

Будьте с ним начеку,

Ах, не верьте ему!

Он жену уведет!

Он невесту украдет!

Этот странный, непонятный

И опасный человек!

Начеку, начеку, будьте с ним начеку!

Мотив сложился, и тут же, как по волшебству, родились слова:

Белоснежные зубы, ах, как ярко сверкают,

Томно-черные очи всех вокруг покоряют!

Да, он неотразим —

Наш аргентинский красавчик!

Наш аргентинский красавчик! Вот оно, в самое яблочко! Черт возьми, наконец-то Сентджон придумал удачное mot , он был в этом уверен.

Уинифрид и молодым дамам так понравилась эта неожиданная импровизация, что Сентджон запел свой куплет снова, да так громко, что Миллер пришлось чуть ли не кричать, чтобы ее услышали:

– Мистер Роджер Форсайт, мадам!

Сентджон посмотрел на дверь и умолк после слов «всех вокруг покоряют…» – на самом интересном месте, однако Роджер проговорил:

– Развлекайтесь, не хочу портить вам веселье. За такое в «Палладиуме» надо заплатить десять шиллингов и шесть пенсов!

И Сентджон продолжил свое блестящее выступление.

* * *

Когда Флер узнала о смерти Энн Форсайт, она решила держаться от Грин-стрит как можно дальше. Потом, когда все уляжется, она постарается заходить туда чаще и быть в курсе всего, что происходит в Грин-Хилле. Сколько раз ей приходилось бороться с желанием позвонить в Сассекс. Ведь, казалось бы, что может быть проще – произнести слова сочувствия, может быть, даже чуть больше, чем сочувствие, – но она знала, что делать этого ни в коем случае нельзя. И сейчас была полна решимости делать вид, что ей все это в высшей степени безразлично. Решить-то она решила, но жизнь, как всегда, повернула по-своему.

В тот день, когда Сентджон вдохновенно музицировал в гостиной Уинифрид – что так не соответствовало чопорному духу Саут-сквер, – Флер получила с вечерней почтой письмо. Она узнала почерк и сразу же поднялась с ним в свою маленькую комнату – кабинет не кабинет, в менее демократические времена ее назвали бы будуаром. Повинуясь своему безошибочному чутью, она пришла туда в поисках уединения, хотя в доме, кроме нее, никого не было. Она опустилась на кушетку и, замирая от надежды и страха, вскрыла конверт. И начала читать, летнее солнце заливало ее щедрым светом.

...