Он снова здесь - Тимур Вермеш

– Если это вас заботит, – ухмыльнулся я, – то, пожалуй, поздновато. Вам не кажется, что стоило бы раньше задать мне эти вопросы?

Дама Беллини откашлялась.

– Боюсь, мы должны вам кое в чем признаться.

– Я слушаю.

– Мы вас проверяли. Не поймите меня неправильно. Мы не устраивали за вами слежку или что-то такое. Но мы наняли специальное агентство. Нам же нужно было знать, кого мы берем на работу – убежденного нациста или нет.

– Ну-ну, – обиженно сказал я. – Результат вас, видимо, успокоил.

– С одной стороны – да, – ответила она, – мы не нашли ничего отрицательного.

– А с другой стороны?

– А с другой стороны, мы вообще ничего не нашли. Как будто бы раньше вас вообще не существовало.

– Ага. И сейчас вы хотите у меня узнать: а может, я все-таки раньше существовал?

Короткая пауза.

– Пожалуйста, не поймите нас неправильно. Мы все в одной лодке, просто не хотелось бы, чтобы в итоге оказалось… – Она делано рассмеялась. – Что мы… конечно, сами того не зная… как бы настоящего Гитлера… – Она запнулась и закончила: – Я и сама не верю в то, что говорю.

– Я тоже, – сказал я, – это же государственная измена!

– Вы можете хоть минуту побыть серьезным? – парировала дама Беллини. – Я хочу только, чтобы вы мне ответили на один вопрос. Уверены ли вы, что “Бильд” не сможет раскопать что-нибудь такое, что можно использовать против вас?

– Госпожа Беллини, – ответил я. – За свою жизнь я не сделал ничего такого, чего бы стыдился. Я не обогащался неправедным путем и вообще не делал ничего в своекорыстных интересах. Но в общении с прессой это вряд ли поможет. В любом случае надо рассчитывать на то, что газета нагромоздит обычную кучу мерзкого вранья. Вероятно, мне опять припишут внебрачных детей, это, как известно, самое страшное, что приходит в голову мещанской клеветнической прессе. Но с подобным упреком я могу жить.

– Внебрачные дети? И все?

– А что еще?

– Как насчет национал-социалистического прошлого?

– Тут все безупречно, – успокоил я ее.

– То есть вы никогда не состояли ни в какой правой партии? – не унималась она.

– С чего вы взяли? – рассмеялся я столь неумелой провокации. – Я был практически одним из основателей! Членский номер 555!

– Что-что?

– Чтоб вы не думали, будто я какой-то попутчик.

– А может, это грешок молодости? – Она еще раз попыталась неловко опровергнуть безукоризненность моих взглядов.

– С чего вы взяли? Посчитайте сами. В 1919 году мне было тридцать лет. Я даже немного смухлевал: пятьсот членов мы выдумали, чтобы номер лучше выглядел. Но таким обманом я даже горжусь! Уверяю вас, самое страшное, что может появиться про меня в газете: Гитлер подделал свой членский номер. Думаю, и с этим я смогу жить.

На том конце провода опять повисла пауза. Потом дама Беллини переспросила:

– В 1919-м?

– Да. Когда же еще? В партию можно вступить лишь один раз, если из нее не выходил. А я из нее не выходил!

Она рассмеялась с явным облегчением:

– С этим и я могу жить. “Гитлер с “Ютьюба”: мухлеж при вступлении в партию в 1919 году!” За такой заголовок я бы даже приплатила.

– Тогда возвращайтесь на свой пост, и будем держать позиции! Не уступим ни метра!

– Так точно, мой фюрер! – рассмеялась дама Беллини. На этом она окончила наш разговор.

Я опустил газету на стол и увидел вдруг два сияющих голубых детских глаза и белокурые вихры. Передо мной стоял мальчуган, робко пряча руки за спину.

– Кто это тут у нас? – спросил я. – Как тебя зовут?

– Я – Рейнхард, – ответил карапуз.

Действительно славный мальчуган.

– А сколько тебе лет? – поинтересовался я.

Он нерешительно вынул руку из-за спины и показал три пальца, а потом осторожно прибавил четвертый. Восхитительно.

– Знавал я одного Рейнхарда[51], – сказал я, ласково погладив его по голове, – он жил в Праге. Это красивый город.

– А Рейнхард тебе нравился? – спросил карапуз.

– Он мне чрезвычайно нравился, – ответил я. – Это был славный человек! Он следил за тем, чтобы злые люди не могли больше сделать нам с тобой ничего плохого.

– Много было злых людей? – Малыш смелел на глазах.

– Очень много! Тысячи! Это был отважный человек!

– Он их всех посадил в тюрьму?

– Да, – кивнул я, – и в тюрьму тоже.

– А потом хорошенько им всыпал, – засмеялся плутишка и вынул из-за спины другую руку. В ней была газета “Бильд”.

– Ты принес ее мне? – спросил я.

Он кивнул.

– От мамы! Она сидит там. – Он показал на столик в другом углу зала, потом засунул руку в карман и вынул фломастер. – Я должен попросить, чтобы ты нарисовал тут автомобиль.

– Ах автомобиль, – рассмеялся я, – ты уверен? Может, мама сказала “автограф”?

Карапуз нахмурил свой милый лобик и серьезно задумался. Потом огорченно посмотрел на меня:

– Я уже не помню. Нарисуешь мне автомобиль?

– Может, спросим маму? – Я встал, взял маленького человека за руку и отвел его к маме. Я подписал для нее газету и нарисовал малышу на бумажке автомобиль, роскошный “майбах” с двенадцатью цилиндрами. Когда я шел обратно на свое место, зазвонил телефон. Опять дама Беллини.

– У вас хорошо получается, – сказала она.

– Я люблю детей, – ответил я, – но у меня не было возможности создать собственную семью. Прекратите же, наконец, за мной наблюдать!

– При чем тут дети? – явно удивилась дама Беллини. – Нет, я имею в виду, вы прекрасно аргументируете, вы всегда находите, что ответить. Вы так хороши, что мы с господином Зензенбринком подумали, а не предложить ли “Бильд” сейчас интервью.

Я ненадолго задумался и сказал:

– Нет, мы не будем этого делать. Думаю, без интервью мы чаще будем у них на первой полосе. А интервью они получат, когда мы этого захотим. И на наших условиях.