Рамка - Ксения Букша

А Галке снится другое: что соседка по коммуналке померла, и вдруг выясняется, что у неё, оказывается, жила целая орава собак и кошек, и что вот прямо сейчас этих питомцев будут выгонять на улицу, а некоторые даже уже сбежали прямо сейчас.

И Галка в диком ужасе – как так? Почему же я про них не знала, как соседка сумела сохранить всех зверей в тайне? И как теперь их найти – всех? И сколько их? И какие они?

Она бежит по длинной вонючей чёрной лестнице вниз, во двор. Это их первый двор в Ленинграде: дровяные сараи, утоптанные бугры сухой земли, заросли крапивы и лютиков, а дальше – школа. Галка быстро находит облезлую таксу Шурку, хватает за ошейник; ладно; а вон вдали ещё одна собака, тоже соседкина – эта большая, чёрная, как телёнок, старая, зад вихляется. Галка подбегает к ней с таксой под мышкой, теперь домой надо вести. И тут прямо под ноги кидается третья – беспородная, чёрная, маленькая – это Кузька, Галя узнаёт его, щеночек, нашла его совсем малышом, умер от чумки. Так жалко его было! Он дрожал, глаза гноились. А теперь совершенно здоров, неужели от чумки выздоравливают? А вон на улице, среди тополей, мелькнула – Леди: вздорная, лает всё время, еду таскает и клянчит. Дурочка совсем. С ней точно трудно будет. Галка зовёт её лаем.

Теперь нужно подняться наверх. Кузьку сажает за шиворот, Шурка бежит наверх сама, Леди мечется взад-вперёд, а черную, большую, приходится тащить, помогать, лапы ей переставлять. А та пройдёт три ступени и садится на зад, не хочет идти, моргает сонно, зевает. Галка её опять – то пнёт, то погладит – идти просит, уговаривает. Ну давай же, милая, ещё пару ступенек. Пахнет псиной, Кузька вертится, под ноги кидается Леди, лает заливисто. Ещё четыре этажа вверх, и устала Галка ужасно, дышать не может, ни лаять, ни говорить.

А чёрная собака, старая, которой имени Галка никак вспомнить не может, сидит на попе сонно и смотрит на Галку. Никак её с места не сдвинешь, сидит и смотрит. Сонно лампочки гудят на чёрной лестнице, и Галке становится вдруг страшно, ужас, какой только в кошмарах бывает, поднимается изнутри. Она и хочет, силится вспомнить, как же эту собаку зовут, и чувствует, что имя, которое вертится на языке, настолько страшно, что мозг не хочет его вспоминать; но ведь она не встанет, не пойдёт наверх, если её не позвать.

Чёрная собака открывает пасть, и Галка понимает, что сейчас она сама назовёт свое имя. Оно так близко и так страшно, что Галка не может этого вынести и просыпается с криком; но на самом деле не просыпается, а попадает в другой сон.

И в этом сне Галка сидит в очереди к врачу, к тому, когда она болела в девяностые годы и еле выкарабкалась, за очередной квотой, капельницей, за чем-то таким. Врач принимает до пяти, на часах – четыре двадцать пять, а перед ней человек пятнадцать, и понятно, что сегодня врач Галку не примет.

Но врач выглядывает из своего кабинета и манит рукой именно её, Галку, помимо всей очереди. И она идёт, и никто не возмущается этому. Галка заходит в кабинет, а там темно, только один экран светится. И на экране нарисована – птица, распластанная; эта птица – она сама. «Осталось полчаса», – говорит врач.

Хорошо, говорит Галка, открывает дверь и выходит в коридор, а там никакой очереди больше нет, и только сидит вдалеке, на повороте у лестницы, та большая чёрная собака – большим чёрным пятном. И других собак нет. И людей. Только та большая, чёрная.

Галка делает к ней шаг и зовёт её по имени.