Лето, бабушка и я - Тинатин Мжаванадзе

Еще была татарка Бэлла, она меня ругала: Фати, говорит, у тебя такие дети золотые, что ты плачешь, Фати, зачем ты их так строго держишь?

А я боялась. Трое детей без отца — смеешься, что ли. Боялась, что испортятся, меня дома нет целый день — я их впрок наказывала. Так их наказывала, что вам и не снилось — на кукурузу ставила. Знаешь, как в старину учили: возьми ребенка в кулак, отсеки, что торчит снаружи, а что в кулаке осталось — воспитывай.

Я подавала прищепки, и мне в легкие задувал ветер: я представляла бедную свою маму, которая стоит с двумя братьями коленями на кукурузе в углу и ждет маму, которая оставила их ночью одних и ушла работать.

Бабушка ставила специальную длинную палку и поднимала бельевой трос повыше, чтобы длинные простыни не доставали до земли.

— Дидэ, можно я пойду к Цицо?

— Хватит болтаться, пошли, суп варить научу.

Я чистила лук и картошку.

— Ну как ты чистишь, из кожуры целый обед можно сварить! Знаешь, как во время войны было голодно: даже из шелухи еду готовили. Это вы сейчас разбаловались, нос воротите.

Бабушка все делала стремительно и готовила только самые простые блюда: зато вкуса они были отменного и неповторимого.

— Мои супы малышня в детском саду больше всего ела. Вот такой, с клецками — все с добавками ели. Я поваром там работала и никогда ни крошки еды не брала. Грех у детей воровать, а заведующая полные сумки таскала, корова толстозадая.

Я представляла жирную тетку с усами и сумками и заливалась хохотом.

— Ты таких слов не повторяй, — строго предупреждала бабушка, но сама начинала посмеиваться, поджав губы. — Ты ешь, ешь. Сухарики побросай. — Бабушка цепляла очки с синей изолентой на правой дужке и продолжала наметывать ситцевый халатик.

— Ба, а эта Герта — кто она была? Имя какое-то не наше. Может, Герда? Или Грета?

— Немка вроде, — перекусывала нитку бабушка. — Она была… такая, кахпа[27]. Но добрая.

— Что такое кахпа?

— Не твоего ума дело, — шлепала меня бабушка по спине. — Несчастная женщина, словом.

Я представляла напудренную Герту с высокой прической и огромной мушкой на щеке — похожую на Фуфалу[28], которая пела песню про жопу и трусы высоким слезливым сопрано, но потом бросала ее представлять, потому что она была чересчур жалкая, а меня довести до слез — плевое дело.

— У меня все соседи были хорошие. Я им кукурузную муку давала. Или рис — что было. И они нас любили. Повезло, — простегивая халатик, неизвестно к чему добавляла бабушка, и я видела, что лицо у нее меняется, как будто вот-вот заплачет.

— А почему я их не знаю? Где они все?

— Кто где. Не знаю. Зря я эту комнатку уступила. Обменяли вот на ту, в квартире вашей.

— Почему только нашей? И твоей тоже.

— Нет, мамочка. Человеку свой угол нужен. Как бы мы с тобой хорошо жили! Я бы ту комнату тебе оставила в подарок. Выйдешь замуж, а у тебя уже свой дом есть.

— Ты же домик хочешь на своем участке, — обеспокоенно напоминала я. Мне начинало казаться, что бабушка собралась уходить. — А разве нам вместе плохо?

— Хорошо, хорошо. Но молодые хотят жить сами, и правильно, все бы в гости друг к другу ходили, скучали, а я бы помогала все равно. Домик — ох, когда я его построю. Твой дядя обещал проект сделать к осени.

Я со свистом допивала суп прямо из тарелки и получала гневное замечание, что ем, как крестьянская девка.

— А почему у Берты было много денег?

— У Герты. Не стоит тебе такое знать. Она несчастная женщина была, но — добрая. Придет пьяная, помоется, переоденется в чистое, на стол накроет и нас зовет. Вай, как она умела веселиться! Хохочет, песни горланит, всех вышучивает — ох и язва была! Меня дразнила — ты детей голодом моришь, в святые метишь! Мне и замуж предлагали, а я твоего деда ждала.

И ничего не голодом — тогда всем плохо жилось. Она моему Шукри тайком кусочки сахара давала — он сладкоежка такой, ужас. Герта еще и не такое пела, но я только эту дурость и помню. Надо же нам было над этой жизнью посмеяться хоть иногда. У нее жених погиб, и голова повредилась от горя. Бедная, бедная.

Бабушка замолкала, потом прерывисто вздыхала и покачивалась, глядя в окно. Что-то шептала, уходя туда, где мне не было места, становилось скучно-прескучно, и я отпрашивалась поиграть с деревенскими в чайных плантациях.

— Смотри только, не обдерись до крови, и не спой там… про трусы, — усмехалась бабушка, и мы понимающе улыбались друг другу. А напоследок она грозила: — Посмей мне только к кому-то в гости завеяться, я твои косы на руку намотаю.

— Ну почему? — хныкала я.

— Язык отрежу! — свирепо отвечала бабушка.

Ну и ладно, думала я, — неровня. Городская принцесса. А сама вон песенку про трусы поет. Даже про жопу — если уж начистоту.

— А дома можно буду петь?

— Только не при родителях, а то они нас обеих накажут, — усмехается бабушка.