В поисках Одри - Софи Кинселла

Я смотрю на него, потеряв дар речи. Линус был внимательнее, чем мне казалось.

– Ты не «должна» этого делать, – продолжает он. – Но ты делаешь такой выбор. А если будет ухудшение? Что тогда?

– Тогда, – я вытираю взмокшее лицо, – не будет ухудшения. Все пройдет нормально. Мне уже лучше, если ты не заметил…

– Да ты все еще в этих сраных темных очках ходишь! – взрывается он. – Тебе все еще приходится репетировать диалоги из трех фраз с незнакомцами! А ты с какой-то злобной сукой встречаться собралась? Зачем тебе на нее вообще время тратить? Это какой-то эгоизм.

– Что? – У меня земля уходит из-под ног. – Эгоизм?

– Да, эгоизм! Ты понимаешь, сколько людей пытается тебе помочь? Какому количеству человек важно, чтобы тебе стало лучше? А ты выкидываешь подобные фокусы просто потому, что якобы «должна»? Это опасно, если хочешь знать мое мнение. А кому тебя потом по кусочкам собирать? Скажи.

Этот его фарисейский гнев вызывает у меня приступ ярости. Да что он понимает? Что он, черт возьми, обо мне понимает?

– Не будет никаких «кусочков», – рявкаю я. – Ради бога, в том, чтобы встретиться с одной девочкой в «Старбаксе», нет ничего опасного. Да и вообще – заболела я не из-за случившегося. Это распространенная ошибка. От неприятных событий никто с ума не сходит вообще-то. Все дело в том, как на это реагирует мозг.

– О’кей, и как твой мозг отреагирует на очередной стресс? – с такой же яростью выпаливает он. – Будет петь и плясать от счастья?

– Нормально отреагирует, – бешусь я. – Мне лучше. А если нет, то не беспокойся, я не жду, что ты будешь меня «по кусочкам собирать». Знаешь, Линус, мне вообще очень жаль, что я заставила тебя уже через столько пройти. Найди себе кого-нибудь еще. Без темных очков. Например, я слышала, что Таша очень прикольная.

Я пытаюсь подняться на ноги, не утратив равновесия, что дается мне нелегко, земля стремительно приближается ко мне, а голова нестройно гудит.

– Одри, остановись.

– Нет, я пойду.

По лицу текут слезы, но это ничего, от Линуса я отвернулась.

– Тогда я с тобой.

– Отстань от меня. – Я вырываю руку. – Отстань.

Я игнорировала свой допотопный мозг целый день, но тут я сдаюсь. И бегу.

Вот что после неприятных событий мне делать не рекомендуется – обдумывать случившееся. Зависать на этом. Прокручивать в голове снова и снова. Брать ответственность за чужие чувства.

И вот чем я занимаюсь после ссоры с Линусом – обдумываю случившееся. Зависаю на этом. Прокручиваю в голове снова и снова. Беру ответственность за его гнев (хотя он меня и возмущает). Меня колбасит между безысходностью и негодованием. Я хочу ему позвонить. И не звонить никогда.

Он что, понять не может? Я думала, Линус будет мной восхищаться. Скажет что-нибудь про смелость, про завершение: «Ты права, Одри, ты должна это сделать, хотя это и трудно, чтобы все это наконец оставить позади».

Последние две ночи я почти не спала. Моя голова – как котел, в нем все варится, варится, на поверхности появляются ядовитые пузыри, идет пар, все ферментируется, превращаясь во что-то ужасно странное. Все вокруг начинает казаться нереальным, я испытываю головокружение и возбуждение. Но в то же время я сконцентрирована на одной цели. Я это сделаю, и это будет серьезный поворотный момент, после которого все изменится, не знаю, как именно, но изменится. Словно я пересеку какую-то черту, разорву финишную ленточку или что-то вроде того. И буду свободна. Или что-то вроде того.

В общем, я несколько зациклилась. Но, к счастью, родители сейчас чересчур заняты Фрэнком и на меня внимания не обращают. За мной слежки нет. Если вкратце, мама вчера нашла у него в комнате приставку, и все началось сначала, мы опять живем в режиме «Семейного Кризиса».

Когда я спускаюсь к завтраку, снова обсуждается та же тема.

– Я уже в миллионный раз повторяю – это не компьютер, – спокойно говорит Фрэнк. – Это приставка «Атари». Вы запретили пользоваться компьютером. Я отношу к компьютерам технику, способную по-разному обрабатывать данные – тексты, почту, сайты в Интернете. «Атари» этого не умеет, следовательно, это не компьютер, так что это не было нарушением моих обязательств, – говорит он, поедая «Шреддис». – Вам надо внести ясность в дефиниции. Вот где проблема. А не в моей приставке.

По-моему, Фрэнк должен стать адвокатом. То есть он точно выиграл спор, хотя мама этого не понимает.

– Ты это слышал? – спрашивает она у папы, которому, похоже, хочется спрятаться за газетой. – Фрэнк, суть в том, что мы договорились. Ты не играешь ни в какие видеоигры, и точка. Ты хоть знаешь, насколько они вредны?

– О боже. – Брат хватается за голову. – Мам, это у тебя проблема с компьютерными играми. Ты на них помешалась.

– Я не помешалась, – фыркает она.

– Помешалась! Ни о чем другом уже думать не можешь! Ты хоть знаешь, что я вчера получил 95 баллов на серьезном тесте по естествознанию?

– Девяносто пять? Правда?

– Я тебе вчера уже говорил, но ты даже не слушала. Ты думала только об одном: приставка! Зло! Вон из дома!

Мама немного унимается.

– О, – наконец отвечает она. – Ну… Девяносто пять. Отлично! Молодец!

– Из тысячи, – добавляет Фрэнк. – Шутка! Шутка.

Он с улыбкой смотрит на меня, я пытаюсь ему ответить, но у меня нехорошо с животом. Я думаю лишь одно: «В три. В три».

В качестве места встречи мы так и оставили «Старбакс», хотя Лоутоны постоянно слали сообщения, предлагая сменить его на что-нибудь с «более благоприятной атмосферой», в качестве вариантов предлагая их дом, люкс в отеле, кабинет в офисе психолога Иззи. Ну да, ага.

Перепиской занимался Фрэнк. Он гений. Он отверг все их предложения совершенно отцовским тоном, а также отказался предоставлять другой адрес электронной почты, который они все пытались выпросить. Писал он прямо в папином стиле.

Это вообще довольно прикольно. То есть Лоутоны же не знают, что в этом участвуем только мы, дети, они уверены, что придут и родители. Готовятся к большой семейной встрече. С надеждой, что «всех нас ожидает катарсис» – судя по их последнему сообщению.

А я до сих пор не верю, что снова увижу Иззи. Но она случится. Эта решающая встреча. У меня такое ощущение, будто я пружина, которая скручивается все больше, напрягается, ждет…

Осталось всего семь часов.

А потом вдруг резко – всего семь минут, и мне становится по-настоящему нехорошо. В голове стучит, но не от боли, а от какого-то обостренного восприятия неизбежности. Солнце на улице как-то ярче, чем обычно. Шумнее. Все без прикрас.

Фрэнк сбежал из школы пораньше и идет со мной, рассказывая об утреннем собрании, поскольку кто-то принес в школу домашнюю крысу и выпустил ее на волю. Мне, с одной стороны, хочется велеть ему заткнуться, чтобы я могла подумать, а с другой – я рада, что он меня отвлекает.