Аллея всех храбрецов - Станислав Хабаров

– Только не увлекайся, старик. Это должна быть не статья, а научное эссе, заметки с конгресса. И обязательно побеседуй с каким-нибудь участником. Помаститей. Не церемонься, старик.

Из ГУМа он отправился на конгресс. Узловой ежедневный доклад начинался в двенадцать часов. А задолго до его начала в фойе актового зала степенно прохаживались участники. Они мягко ступали по полированным плиткам пола и отличались чрезвычайной уступчивостью.

– Нет, нет, только после вас, – говорили взаимные улыбки.

Время от времени какой-нибудь из участников этой не объявленной церемонии открывал портфель или папку и вытаскивал разноцветные оттиски статьи.

– У вас нет моей последней статьи? – спрашивал он, улыбаясь, и одаривал окружавших новенькими оттисками. Потом следовали церемонное рукопожатие, улыбки и дружественные слова.

В самой центре фойе, под сверкающими лампионами стоял невысокий седой человек в светлом костюме – председатель теперешнего конгресса. Ему издали улыбалась, и он кивал в ответ. И хотя он был не высок, смотрел он как-то поверх толпы. Доходя до него, поток раздваивался, огибая его и смыкаясь за ним. А он стоял и смотрел, ожидая, видимо, китов науки. Нo киты запропастилась куда-то, и он стоял в одиночестве, хотя лицо его и фигура не выражали недоступного.

Мокашов в душе посочувствовал, но позже увидел рядом с председателем конгресса Леночку. Нет, ему, конечно, показалось. Откуда ей здесь взяться? Однако, похожа. Она стояла с председателем не как сотрудница секретариата или переводчица, а как полноправная участница конгресса, и на лацкане её короткой модной курточки блестела яркая карточка участницы.

Шум в фойе, мешающиеся разговоры, шарканье ног, покашливание нарастали. Но вот массивные двери зала отворились, обнажив золотой четырехугольник широкой двери. Толпа ожидающих дрогнула и поплыла в одном направлении, к дверям и через них, по рядам, в бархатные ячейки кресел.

Справа от Мокашова уселся, задрав на колено ботинок с толстой рифленой подошвой, иностранец. Ну, кто ещё наденет яркую рыжую бабочку и болотный костюм. У иностранца была маленькая птичья головка, которой он бойко вертел по сторонам, и цепкий взгляд сквозь тонкие очки. Слева сидел лысоватый мужчина с брезгливым спокойным лицом. “Такому всё наперёд известно”, – было написано на его лице, и он присутствует из вежливости.

Тема доклада заинтересовала не только Мокашова. Зал был полон, а по ковровой дорожке взад-вперед катали телекамеру на низкой тележке. Выступал профессор Левкович.

Мокашов знал его прежде по учебникам: формула Левковича, преобразование Шерер-Левковича, и теперь он с удивлением приглядывался.

Лысый, живой, как ртуть, неопределенного возраста, он сразу приковывал внимание и рождал недоумение легкостью и подчеркнутым неуважением к остальным. Он писал формулы левой рукой на предметном столике, а проектор бросал увеличенные буквы на огромный серебристый экран.

Пока рассаживались, докладчик говорил общие вводные слова.

– Все смешалось в доме науки, – иронически взглядывал Левкович. – Физики занимаются биологией, математики расшифровывают древние языки. Новые знания обрушиваются на нас подобно лавине, и хотелось бы разобраться в "хаосе фактов". Найти общее в науках. И это – не необходимость, это скорее – наш долг. Такой подход не нов в философском плане. Но наступило время выразить то же точным количественным языком.

Пока Левкович говорил общие слова, Мокашов, разглядывая, думал, что может именно теперь они на узенькой тропинке, в конце протоптанного пути, а дальше топь и ад и чертовщина, без возможности взглянуть со стороны. Здесь собрались, возможно, будущие проводники и гиды, но как они в дальнейшем сами поведут себя: будут поддерживать друг друга или карабкаться по головам?

Через одежду букв проступило знакомое. Как же? Уравнение показалось знакомым из-за маэстровой статьи. Докладчик постукивал по микрофону, приколотому к борту пиджака, пока председатель – чопорный сухарь в очках, не показал ему жестами, что мешает.

Диплом Мокашова касался общих вопросов, о которых говорил докладчик, но в ином плане. Подобно многим молодым, вступающим в жизнь, он выступал со “своей платформой”. “Есть чистая наука, – говорил себе Мокашов, – и голая техника. Порой они далеки друг от друга, как небо от земли. Крупицы научных выводов, вошедших в жизнь, подобны упавшим на землю метеорам. А потому учёный язык для инженера порой не яснее муравьиного. И он – Мокашов, насколько это получится у, станет на границе техники и науки. Своего рода переводчиком (не будем бояться слов), постигшим науку и технику, и приносящим пользу и там и тут”.

До некоторого момента Мокашов улавливал суть. Но вслед за структурой и состоянием системы пошла в ход чистая математика, и Мокашов скис. Нельзя сказать, что он совсем не разбирался в применённом математическом аппарате. Ещё в институте он пробовал ковыряться в подобном по собственной инициативе. Однако доклад был не для начинающих, и Мокашов перестал следить. И только на выводах он оживился и тут же вспомнил, как советовал перед дипломом его руководитель, спокойный, рано располневший доцент.

– Четкое вступление, экселленц, непременное условие. Так, чтобы все понимали и улыбались. Затем, чёрт знает, какие дебри, математические джунгли. И все понимают, как это было невозможно трудно. Но вот после блужданий – конец путешествия. И опять ярко светит солнце и четкие выводы. Вот так, дорогой мой, выглядит идеальная защита.

– Простите, – тронули Мокашова за локоть. – откуда Т-преобразование?

Сосед слева смотрел вполоборота: на Мокашова и докладчика одновременно. Мокашов пожал плечами и покраснел. Но сосед уже не смотрел на него. И когда ему требовалось спросить, он поворачивался в другую сторону.

В дискуссии принимали участие оба соседа Мокашова. Иностранец путал русские слова, и было забавно смотреть, как наскакивал на него другой сосед и непонятно откуда взявшийся маленький человечек, в безупречно сшитом костюме, возражавший с горячностью.

– Согласно Веберу… А это Семен Маркович ещё в сороковом году доказал.

Дискуссии, казалось, не будет конца. Но опытный председатель быстро успокоил зал и по-английски объявил о другом докладе. Спорящие выкатались гудящим роем из зала к буфету фойе.

Мокашов тоже вышел. Следующий доклад читался на английском и по традиции шёл без перевода. "Вот тебе и переводчик", – горько подумал Мокашов и, переживая обидную беспомощность и чувствуя себя безнадежным кретином, снова покраснел.

В комнате пресс-центра его встретили, как знакомого. Кто-то подвинул стул, кто-то улыбнулся, приветствуя. В комнате царил легкий кавардак, и только корреспондент «Правды», выкуривая одну сигарету за другой, умудрялся что-то писать на длинных узких листках бумаги, разложенных на столе.

– Где же хваленая пунктуальность нашего уважаемого друга?

– А кого он залучит сегодня?

– Обещал Левковича.

– Ему так и не дали членкора?