Аллея всех храбрецов - Станислав Хабаров

– Сегодня он, как Хемингуэй. Утром, в кафе, с коктейлем".

Утро вечера мудренее. Особой радости он не испытывал, но не было и вчерашней тоски. У него своя религия троянских точек с пылью облаков Кордылевского. А хотелось бы увидеть со стороны облака Ферми, что от плоскости галактики крыльями бабочки. Необыкновенные, с вмороженной субстанцией магнитных полей. Ну, да что там.

Он осторожно поднял бокал и отставил в сторону. Дописав, поставил выдуманную закорючку, означавшую "конец", спрятал карандаш и высосал пунш через соломинку. Ему отчего-то захотелось выловить вишенку, но она никак не поддавалась, не накалывалась на соломинку. Наконец, это получилось, и, отодвинув стул, он с сожалением посмотрел вокруг, встал и быстро пересёк зал.

Одеваясь, сквозь колышущуюся бамбуковую перегородку он видел, что там, где он только что сидел, уже вытирала пол безответная Маша. Старичок с пробором, отложив газету, допивал свой утренний кофе. Легкомысленная девушка в орнаментных чулках улыбалась сладким восточным комплиментам. А крикливая официантка, отвоевывая новые пространства, торопила посетителей:

– Давайте, давайте. Не видите – уборка.

Дмитрий Дмитриевич Протопопов, которому он принес прочитать статью, оказался тем самым крохотным человечком в безукоризненном костюме с плавными барственными движениями прекрасных рук, что забавлял всех на конгрессе.

Мокашова он встретил, как знакомый.

– Да, Левкович сказал ему, и он рад посодействовать прессе. Ведь пресса – великая держава.

– Конгресс – явление исключительное, – продолжал он, доверительно качая головой. – Он как бы переворачивает нас с ног на голову. Обычно тонешь в условностях. Чем дальше на периферии науки, тем больше условностей. В условностях тонешь, как в грязи. Вы посмотрите, до чего мы докатились – сплошное чинопочитание. Вот я – зав кафедрой, пока ещё кандидат. Так что выдумали – мне нужно всё бросить и защищать диссертацию. Как будто к моему умению, к знаниям прибавит что-нибудь этот чин. Вам нужно писать о нас. Вы нам поможете. Печать одна из великих держав. Сначала publicity, затем prosperity.

Просматривая текст, он отвлекался, пускался в сторонние рассуждения, рассказал к месту не яркий, но точный анекдот, поймал на чем-то Мокашова. И тот признался, что не профессиональный журналист. Конгресс в устах Дмитрия Дмитриевича выглядел забавнее КВНа.

Временами в комнату неслышно входила машинистка с сонным лицом. Она приносила какие-то бумаги или тихо спрашивала, наклоняясь к Протопопову, а Мокашов её сочувственно разглядывал. Была она совершенно плоская, как водомерка, только сквозь свитер проглядывали острые козьи соски.

До прихода Протопопова, развлекая Мокашова, она спросила:

– Вы за белых или за красных?

– То есть? – удивился он.

– У нас теперь непрерывное сражение – перестройка кафедры. – Послушайте.

Она включила громоздкий трофейный магнитофон.

– Не спорьте, Кирилл Петрович, – зашуршала магнитофонная лента. – Вы спорите ради спора. Разобраться нужно…

– Это Дим Димыч, – комментировала машинистка, – с Кириллом Петровичем.

– Разобраться, – гремел голос Левковича. – Разобраться – имеет обратный смысл. Это значит, никто не собирается разбираться. Может сложно или бесполезно, и если разбираться, получится очевидная чушь. Как в споре о летающих тарелочках: собран колоссальный материал, необходимо разобраться. Скажу вам, встретилось бы дельное, в два счёта разобрались…

– Мы на безтемьи, – возражал Протопопов. – Необходимо решиться, хотя это и боязно, как первородный грех…

Машинистка поглядывала на Мокашова и свитер обтягивала на плоской груди и губы облизывала.

– Гигантомания, – гремел между тем Левкович, – близка к мании величия. Думаете, вы первые? У древних – пирамиды, колоссы, сфинксы. У нас ракеты, синхрофазотроны, которые вызовут у потомков не меньший скептицизм…

– А Кирилл Петрович скорее удавится, если не возразит, – шептала доверительно машинистка.

– Это болезнь – гигантомания…

– Если и болезнь, Кирилл Петрович, то болезнь роста, которой следует переболеть.

– У вас дикарская точка зрения, что обязательно болеть. Лучше не болеть.

– Не разберешься в нашем мадридском дворе, – сказала машинистка, переворачивая магнитофонную катушку. – Вот повторяют: мы – маклаки… Дим Димыч у нас зав кафедрой, но заправляет всем закулисно Генриетта. Из-за неё Дим Димыч бросил семью.

И снова щелкнул магнитофон.

– … Науки у нас, простите, нет на кафедре, – изрекал магнитофон голосом Левковича. – Нет, не учёные. Одни администраторы. Оттого и субнаука, доступная администраторам.

Дослушать не пришлось, приехал Протопопов. А машинистке теперь прикидывалась дохлой мухой, иногда бросая быстрый взгляд. Беседуя, Протопопов обегал взглядом бумаги на столе, сортировал их порхающими движениями рук, разглядывал, то поднимал бровь, то улыбался уголками губ и не терял нити разговора.

Разговор шел, как по накатанной дороге. В одном месте Мокашов попытался оспорить формулировку. Но Протопопов оказался непреклонным:

– Нет, нет. Вы уж поверьте. Это не так.

Они уже закончили и прощались, поднявшись из кресел, когда дверь хлопнула и в комнату вошёл сосед Мокашова по конгрессу. На Мокашова он внимания не обратил, сказал походя Протопопову:

– Многое потеряли, Дим Димыч.

– Мокашов – представитель прессы, доцент Теплицкий, – представил их Протопопов.

Мокашев знал таких доцентов и даже им завидовал. Тем, что полны непогрешимости, самодостаточным, наблюдающим с усмешкой жизнь со стороны. Находящихся всегда на требующемся уровне. Поплавками на поверхности, причём не ниже и не выше, чем требуется в данной среде.

Теплицкий небрежно кивнул, но руки не подал.

Уезжал он в конце следующего дня.

На вокзале, среди отъезжающих Мокашов снова почувствовал себя одиноким, затерявшимся в незнакомой толпе. Вокруг, у вагонов прощались, разговаривали, стояли группами, парами, взявшись за руки и глядя в глаза. А он поглядывал на прыгающие стрелки перронных часов, повторяя: "Скорее бы". Впереди, рядом с электровозом уже пели. А мимо торопливой рысцой пробегали опаздывающие с судорожными взглядами и вопросом: "Это какой вагон?"

Он не входил в купе, стоял в коридоре у окна. Поезд то нырял под грохочущие эстакады города, то поднимался на высокую насыпь, и тогда, поворачиваясь и поднимаясь над ломанным горизонтом крыш, возникало здание института, напоминая ему конгресс и всю московскую полосу неудач.

Покончив со статьей, Протопопов взялся его проводить, и они пошли цокольным коридором среди галдящей студенческой толпы. Говорить им, собственно, было не о чем. Протопопов коснулся маэстровой статьи:

– Направление интересное, поверьте мне.