Дорога на Аннапурну - Марина Москвина

Никакие маршрутки с автобусами уже не ходили. Таксисты заламывали неслыханные цены. На слонах у нас из Шереметьева не принято выезжать. Мы с Лёней принялись растерянно озираться.

И тут наша Настя — безбашенная — кричит:

— Марина! Лёня!

За ней приехали на машине ее седовласый отец и сын-второклассник. Настя оказалась почтенной матерью семейства. Как ее отпустили, я недоумевала?

Они нас добродушно посадили в машину, но предупредили, что им скоро придет пора сворачивать с магистрали на Ярославское шоссе, а нам нужна «Ленинградка».

Мы с Лёней как-то не обратили внимания на такие мелочи, с некоторых пор для нас главным стало пусть медленное, но неумолимое движение вперед. Однако через десять минут они остановились и сказали, что дальше нам не по пути.

Мы очень сердечно с ними простились. Вышли на кольцевой автодороге. По шоссе на ужасной скорости проносились машины. Это была очень холодная ночь, местами даже выпал снег, чего старожилы не припомнят в нашей среднерусской полосе, — чуть ли не в начале июня…

Мы встали на обочине (отступать некуда — позади дорожные щиты!) и надели на себя все, что у нас было. Я — с бамбуковым посохом, в брюках, в непальской юбке, в шляпе, сплетенной из марихуаны. Лёня в свитере из шерсти неизвестного зверя, соломенной шапке, с огромным красным рюкзаком. Никодим почти голый. Кто же остановит машину на полном ходу и посадит к себе в салон такую сдвинутую публику? Никто не остановился. И мы зашагали пешком вдоль автострады.

Когда щиты образовали узкую щель, мы пролезли туда, потому что идти по шоссе было бессмысленно и опасно. Какая-то лестница вилась вниз, мы по ней доверчиво спустились и угодили в промзону, огороженную высоким забором с колючей проволокой. А нам навстречу с грозным лаем, разбрызгивая слюну, галопом несся свирепый леопардовый боксер.

Но мы были уже не те, что прежде.

Резким движением Лёня вскинул над головой штатив от камеры и принялся устрашающе размахивать им, отчаянно возопив: «А ну назад!», «Фу!» и «Укокошу!»

Пес оторопел на мгновение, тут Лёня, воспользовавшись его замешательством, закричал диким голосом, рассчитанным на необъятные прерии:

— Чья это собака, черт бы вас всех побрал! Уберите собаку!

Выскочил сторож — это была стоянка грузового транспорта — и стал спасать нас от разъяренного пса, одержимого служебным рвением, которое только усилилось от пережитого им шока.

Мы двигались дальше, в потемках, — так луноход наш советский на ощупь пробирался по Луне, — пока перед нами не вырос огромный бетонный забор, неодолимый. Но я заметила прислоненную к нему стальную лестницу с тонкими перекладинами безо всяких перил и, не задумываясь, начала подниматься по ней — в юбке до полу, с тяжелым рюкзаком, со своим неизменным бамбуковым посохом в руке. Такой у меня отныне был сформирован жесткий менталитет — на неуклонное преодоление препятствий. Неважно, что с другой стороны никакой такой лестницы не было. А забор — метра три высотой.

— Женщина! Вы куда? — хрипло закричал охранник. — Ну-ка слезьте с забора! Вон калитка!!!!

Ладно, мы с Лёней воспользовались его калиткой. Как цивилизованные люди. Но он нам вслед все же покрутил пальцем около виска.

Дальше мы сели на полночный троллейбус, потом пересели на автобус, проехались на трамвае, в конце концов, нас подобрал автомобиль, и довольно быстро, всего часа за четыре, нам удалось добраться домой.

Мы шли по ночному пустынному двору, два странника в бесконечном мире, пыльные от тысячелетних дорог, поднялись на лифте и позвонили в дверь. Ключи мы обронили недалеко от Чомронга.

Нам открыл заспанный Серёня. Он внимательно посмотрел на меня, потом на Лёню и сказал:

— Боже мой! Хорошо, что вы не мои дети и мне не надо беспокоиться о вашем будущем!

Москва

июнь 2004 — июнь 2005