Свободу медведям - Джон Ирвинг

Но мой дедушка знает, где искать. Просматривая списки театров, он находит тот, в котором Катерина Марек играет Антигону, он также исходит из того соображения, что театр «Ателье» находится как раз между Шиллерплац, где был сброшен рабочий, и первым появлением птицечеловека без такси в трамвае на Гассхаусштрассе. Так что дедушка опорожняет кухонный котелок и мочит губку, в карман пальто он кладет воронку. У Зана нет с собой ключей, поэтому дед надеется, что орел оставил их в замке зажигания. Хильке кладет губку в дамскую сумочку, а дедушка несет котелок так, словно он полон; они покидают квартиру на Швиндгассе, уверенные, что моя бабушка позаботится о спокойном сне Зана, уложенного в кровать Хильке.

К сожалению, Курт Шушниг куда более склонен к компромиссам, чем мой дед. Немногим позднее двух тридцати Шушниг уступает одному из ультиматумов Германии. Он просит Зейсса-Инкварта позвонить в Берлин Герингу и передать решение канцлера об отсрочке плебисцита; кроме того, Зейсс-Инкварт сообщает Герингу, что Шушниг не отказался от своего канцлерства. Разумеется, мой дед мог бы сказать Шушнигу кое-что насчет неумеренных аппетитов фельдмаршала Геринга.

Но мой дед занят другим. Он ведет мою мать от заправочной станции на Карлсплац, держа в руках котелок с бензином, наполненным на три четверти, так что он может идти не расплескивая горючее. Моя мать радостно улыбается, она выглядит слишком веселой для обычной семейной прогулки — это оттого, что мой дед сказал заправщику на станции, будто этот котелок — сюрприз для дядюшки, который слишком много ест и у которого постоянно заканчивается бензин.

Перешептываясь друг с другом, они пересекают Гетрейдельмаркт, потом сбавляют шаг, чтобы взглянуть на афиши театра «Ателье».

— О, посмотри, — говорит мой дед, пробегая глазами программу дневных спектаклей.

А Хильке произносит:

— Я думаю, там за углом есть еще афиша, — и сворачивает на небольшую улицу, стараясь не замечать такси, приткнутого под носом Катерины Марек. — Пошли посмотрим, — говорит она деду. — Это и вправду самый лучший ее портрет из тех, что я видела.

— Подожди минутку, — говорит дед, продолжая читать программу спектаклей. Но он осторожно продвигается, читая, и бросает взгляды в оба конца улицы; он высовывает руку за угол и машет моей матери. Вытащив из сумочки влажную губку, она стирает надпись «Ура Шушнигу!» с капота такси. Затем отходит назад, чтобы полюбоваться на Катерину Марек, как бы невзначай огибая такси и стирая мимоходом остатки мела. Затем она возвращается к деду и цепляется за его руку.

— Пойдем посмотрим, — говорит она. — Она там такая красивая!

— Прочти сперва это, — говорит дед. — Ты только прочти. Разве это не удивительно? — И он продвигается за угол, показывая пальцем на программу утренних спектаклей.

Хильке качает головой и смотрит в обе стороны, встряхивая браслетом, она подает деду знак.

Уже за углом дед говорит:

— Ты права, действительно просто красавица, — и отвинчивает колпачок бензобака, совершая обход вокруг такси, потом облокачивается на буфер и вставляет воронку, восхищенно разглядывая Катерину Марек. — Что ты думаешь об этой программе? — спрашивает он, и моя мать снова звенит браслетом.

Дед выливает содержимое котелка в бензобак. Покидая улицу, он проходит мимо окна со стороны водительского места и с облегчением замечает ключ в зажигании.

— Это действительно невероятно, — произносит Хильке, указывая на программу спектаклей.

Она берет деда под руку, и вместе они идут вдоль улицы дальше по кварталу. Затем дед кланяется ей, целует в щеку и отдает котелок. Моя мать отвечает на поцелуй и идет дальше, в то время как мой дед возвращается по другой стороне квартала. Он выходит из-за театра и вальсирующим шагом направляется в проулок, к такси.

Моя мать, покачивая бедрами, идет вперед, отбрасывая назад волосы, чтобы рассматривать витрины; она прижимает котелок к высокой груди; она видит себя, прозрачную, проходящую сквозь вешалки с платьями, сквозь ряды туфель, прилавки с выпечкой и пирожными и сквозь витрины кофеен, она видит, как поднимаются лица от чашек, — это она проходит, оставляя след, даже прозрачная, в мыслях каждого, кто смотрит в окно, когда она заглядывает внутрь. Она воображает, что Зан Гланц тоже наблюдает за ней — в своих снах, вызванных запахом ее девичьей постели. Но она не настолько размечталась, чтобы забыть нужные повороты улиц: у Фаулманнгассе и Мюхл она замедляет шаг и ждет, потом разглядывает водителя, прежде чем останавливает такси.

— Вам куда? — спрашивает дедушка, свесив подбородок на грудь и ожидая, пока они тронутся; потом говорит: — Чертовски ловкий у тебя папаша, верно? Проехать по всей Элизабетштрассе, чтобы залить полный бак и подобрать тебя на этом углу как раз в тот момент, когда ты сюда добралась. Я видел, как ты идешь. Тебе даже не пришлось ждать. Особенное чувство времени у меня, скажу я тебе.

Хильке заправляет волосы за уши, она смеется звонким, обожаюшим смехом, и дедушка, кивая, тоже смеется.

— Ужасно ловкий, ужасно! Сработано просто без сучка и задоринки!

Любой, наблюдавший за тем, как они трясутся от смеха, подумал бы: «Что такого мог сказать этот старик, чтобы так рассмешить такую хорошенькую девушку?»

Но мой дед делает все как надо — деликатно и не без бахвальства.

Как и Геринг — с меньшим бахвальством и без всякой деликатности. Всего лишь двадцать минут спустя после звонка о первой уступке Шушнига Геринг звонит снова. Он говорит Зейссу-Инкварту, что поведение Шушнига неприемлемо и что канцлера и его кабинет просят уйти в отставку, а президента Микласа — назначить Зейсса-Инкварта на пост канцлера. У Геринга довольно странная манера подачи информации. Он обещает, что Австрия получит военную помощь от Германии, если правительство Шушнига не захочет добровольно уступить.

Это больше всего смущает Зейсса-Инкварта, который выкладывает новости Шушнигу, и Шушниг делает свой очередной и последний шаг назад. В три тридцать, всего через полчаса после звонка Геринга, Шушниг вручает президенту Микласу прошение об отставке своего правительства. И вот вам казус: все это выглядело бы куда пристойней после войны, если бы Шушниг подождал еще хотя бы час — пока из берлинского посольства в Вене не передадут послание лорда Галифакса о том, что правительство его величества не желает брать на себя ответственность, советуя канцлеру не подвергать опасности свою страну, поскольку его величество не в состоянии гарантировать Австрии свою защиту.

Весь вопрос в том, сдаваться ли тогда, когда тебя все уже покинули, или же сдаться до того, зная, что тебя собираются кинуть. Но, снявши голову, по волосам не плачут.

В три тридцать Шушнигу уже не нужно официального подтверждения, что его все кинули. Он может представить: что лорд Галифакс поведет себя уклончиво; что поверенному в делах Франции в Риме, месье Блонделю, личный секретарь графа Чиано скажет, что если целью его визита является разговор об Австрии, то не стоит утруждать себя поездкой; и что Муссолини по телефону так и не будет найден — он где-то скрывается, слушая, как надрывается аппарат.