Записки на кардиограммах - Михаил Сидоров

Приходит Джексон, трет с Гасконцем в сторонке, садится. Наливает. Конкретно. Поднимает, окидывает всех взглядом, кивает. Хукает, выплескивает в себя. Глотает. Смачно впивается в брызнувший помидор, протыкает вилкой пару пластинок салями. Все молча. Наливает по второй, зачерпывает ложкой салат. Публика ждет.

— Джексон, может, скажешь чего?

Отрицательно мотает пальцем, — погоди, дескать, — выпивает, жует, глотает, скатывает в трубочку ломтик шинки, макает в горчицу, досылает в рот и, откинувшись, тянется за сигаретами. Закуривает, выпускает дым.

— Ф-ф-фу-ты, б…, с Новым годом!

Чуть не лопнули. Жасмин, тявкая, срывается в коридор, Стасик, Журавлев, Че и Егорка орут ему вслед: «Пудель! Пудель!!!», Лодейников извлекает припасенный пузырь шампанского:

— Все в сборе. Давайте по пять кубов, за удачу…

* * *

Город безлюден и тих. В окнах мерцают гирлянды и семисвечники. Подмораживает. На снегу валяются корки от мандаринов, бутылки и отработанная пиротехника. Ждать холодно, иду вдоль дороги и подпеваю звучащим в наушниках «Стоунз» — все равно вокруг никого, можно и покричать.

Бат ши cоукомпликейтед — а-а-а-а-а, а-а-а-а-а, а-аа-а-а, а-а-а-а-а, а-а-а-а-а, а-а-а-а-а…

Вскакиваю в троллейбус, устраиваюсь впереди, доезжаю до парка. Выхожу и срезаю наискось по аллее.

На лестнице пахнет хвоей. Я открываю дверь. Колокольчики тинькают, и девочка-шерпа улыбается мне с порога. Закрываю форточки, включаю обогреватель, сую прокуренную одежду в машину. Лезу в холодильник, доедаю сгущенку, запивая ее холодной водой. Долго-долго стою под душем, бреюсь, несколько раз чищу зубы. Надеваю шорты и зеленый армейский свитер. Готовлю завтрак: яичница, кофе, творог. Негромко играет Леннон: Watchin' The Weel's, Woman, Just Like Startin' Over.

Вожделенное одиночество. Гомеопатическое. То самое, о котором хочется рассказать женщине. Из всех его видов только оно одно дает столько счастья.

Выпиваю после кофе холодного молока, лезу под одеяло, накрываюсь и засыпаю.

* * *

Я иду с рюкзаком по вечерней улице. Сосны и фонари. Падает снег. Никого. Тишина. За живыми изгородями светят окна. Похоже на Ниду, что на Куршской косе, но не она. Какая-то Европа. По крайней мере, мне это точно известно. Я иду и знаю, что сейчас на крыльцо выйдет девушка. Она что-то спросит, я отвечу, и мы поймем, что ждали друг друга всю жизнь…

* * *

Я просыпаюсь. За окном темь. Долго лежу без света, в голове плавает SilentNight, а в душе улыбается тихая радость.

Падает снег, ветки укрыты белыми муфтами. Потолок отражает свет фонарей. Светясь алым, трынкает спиралью рефлектор. Щелчками перебрасывает стрелку будильник.

Еще месяц, и все. Трое суток пути, костел с видом на Люксембургский сад, метро, станция «Гран-Опера», блюзы под гитару с губной гармошкой, монеты в гитарном чехле, еда в пакете из супермаркета, лавина сигаретных пачек из обманутого автомата, литр вина за евро…

А потом Испания, в которой я еще не был; Португалия, о которой только читал; Марокко и Мавритания — ветер, песок и звезды…

Надо Феликса подключить, а то ж ведь совсем сгниет.

Снимаю трубку, набираю номер. Должен проснуться уже по идее.

— Алло, Феликс? Спишь?

— Нет. Врубись, я сегодня ключи потерял и из соседской кухни в свою перелез. Третий этаж.

— Что, так нарезался?

— Ну. Соседи говорят: позвонил в дверь, прошел на кухню, открыл окно, обернулся, сказал: «Если упаду — звоните на станцию, скажите: фельдшер Черемушкин из окна выпал» — и на раз-два-три перелез.

— Сурово.

— Самому понравилось. Сейчас вот за пивом собрался — здоровье поправить.

— Слушай, чего звоню: я на днях паспорт в финское консульство закидываю, в Марокко и Мавританию еду, через Европу — поедешь со мной?

— Прямо так, с ходу?

— А что тянуть-то?

— А когда?

— Как только, так сразу.

— У меня загранпаспорта нет.

— В турфирме сделай, по cito[77].

— В какой?

— В любой.

— Денег нет.

— Ремеслишком прокормимся.

— То есть?

— Наиграем. Возьмем гитару, гармонику — не пропадем.

— Ну, я не знаю…

Блин, как обычно!

— А кто знает? Давай, думай быстрее. Потом поздно будет.

— Надолго?

— Сам решай. Я увольняюсь.

— «Колес» жалко.

— Вот послушай: Агадир, Кап-Джуби, Сиснерос[78]… ничего не напоминает? Париж, Че, Гасконь, Страна Басков. Столбы Геркулеса. Неужели не тянет?

— Да тянет-то тянет, но…

— Но — что? Че, тебе тридцать один; мог бы уже стать хер знает кем, а ты все еще хер знает кто!

Звонок в дверь. Леха.

— Погоди минутку.

Отдохнувшая, с мороза, глаза блестят. В руке пакет — всякая вкусная всячина. Живем!

— Я договорю, Лар?

— Давай-давай, договаривай. — Она грациозно изгибается, расшнуровывая ботинки.

— Алло?

— С паспортом мне поможешь?

— Обзваниваешь десяток фирм, узнаешь, где быстро и дешево делают паспорт и финскую визу, и сдаешь документы на все сразу.

— А снаряжение?

— Удобный рюкзак, теплый спальник и крепкие ботинки — все.

Пауза.

— Н-н-не знаю…

— Феликс, ёбт! Помяни мое слово: всю жизнь в спичечном коробке просидишь. Все будет казаться, что еще успеешь, а потом — хлоп! — и венок на крышку. Так что думай по-быстрому. Пока.

Лариска встает на колени возле тахты, запускает под одеяло руки.

— Что затеваете?

— В Африку через Европу.

— Вдвоем?

— Вряд ли.

Она потихонечку втягивается под одеяло. Жадно целуется, дышит, выскальзывает из одежды.

— Как отработали?

Неторопливая нежность будет потом. Сейчас ей это не нужно. Сейчас ей это даже мешает.

— С часу до девяти.

— А днем?

Она делает все сама. Сначала она всегда делает все сама, зато потом — шиш.

— И днем так же.

Все, уже не слушает. Уперевшись, с долгим «ха-а-а-а», медленно оседает. Наклоняется, просовывает руки, берет снизу за плечи.