Записки на кардиограммах - Михаил Сидоров

Сейчас он меня высадит. Дослушает и высадит. Во мне плясала веселая злость, и я продолжал ерничать:

— Вам, согласно книге притч, следует для меня половину плаща своего отрезать и вместо одного поприща два пройти…

Он перебил:

— Я тебя на своей машине везу.

— Угу. И попрекаете меня этим. Кстати, остановились вы не для того, чтобы меня подвезти, а чтоб гордыню потешить — сами признались.

И — как мулетой в загривок:

— А еще старший пастор!

Щелкнув поворотником, он сбросил скорость и прижался к обочине.

— Выметайся.

Я вылез и процитировал:

— «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих…»

Он перегнулся через сиденье, захлопнул дверь и газанул, обдав меня выхлопом и пылью из-под колес. Я оттопырил средние пальцы, сложил крестом и показал ему вслед.

Работой лечить не пробовал? Тоже мне, замполит Иисуса нашелся! Себе-то непыльную работенку подыскал — холеный, как венеролог, ничего тяжелее Библии, поди, сроду не поднимал.

Я забросил рюкзак за спину и огляделся. М-да! Хрен тут кто подберет — сплошной лес кругом, до ближайшей населенки пилить и пилить. К тому же кусок скоростной, все как минимум сотню держат: вжик! и поминай как звали. Буду идти и подголосовывать на ходу. Вытащив гармонику, я зашагал в такт When The Saint's Go Marchin' In.

Постепенно захорошело — печатал себе по обочине строевым и даже голосовать перестал…

* * *

Ого! Я глазам своим не поверил — огромная фура, обогнав меня, дружески подмигнула и, погасив инерцию, мягко встала метрах в двухстах впереди.

— Далеко? — В Москву. Сиденье, сказав «пу-х-х», мягко подалось вниз. — Рюкзак можешь на спалку кинуть. — Да и так хорошо. Я протянул руку: — Феликс. — Паша. — Очень приятно. В Новгород? — В Новгород. — Я там у начала объездной вылезу?

— Вылезай на здоровье. Только на развилке не стой, за мост иди.

— Почему?

— Не остановятся — скорость сбрасывать в падлу. А за мостом знак — ограничение до сорока, все притормаживают.

— Спасибо.

— Не за что. Ты что тут посреди трассы делал?

— Да-а… высадил меня хрен один.

— Чего так?

Видно было, что он рад случаю потрепаться. Порвал одной рукой упаковку с сухариками, протянул мне:

— Держи.

— Спасибо. — Я захрустел колкими, пахнущими дымком корочками. — Во мнениях не сошлись. Он сам из евангелистов — знаете, такие, в костюмах, с табличками на груди?

— Давай на «ты».

— А? Хорошо. Короче, стал на темя капать. Библию вытащил… Я ему на эту тему свои соображения высказал, думал, ответит аргументированно, а у него, мерзавца, один аргумент: вылазь из машины!

— Попал ты… Я тоже как-то подобрал одного. Тоскун ужасный — с первой минуты понял. Закурил с досады, а он мне: курение — грех, а поскольку я в какой-то там церкви состою, то прошу веру мою уважать и в моем присутствии не курить.

— Круто.

— Не то слово. Выбросил я сигарету, довез его до поста и высадил нафиг.

— Ты сам-то верующий?

— Да не то чтобы очень, а что?

— Я к тому, что ты не особо и веруешь, а до поста довез, пожалел, а мой христолюбец меня прям посреди дороги кинул.

Он кивнул.

— Я однажды одного парня подвозил, так у него такая телега была, что нетерпимее христиан людей нет.

Уж не Веня ли это Северов был? Только я открыл рот спросить, как он опередил:

— Ты только в Москву или дальше?

— Дальше. В Крым.

— Отпуск?

— Больничный.

— Надолго?

— На десять дней.

— Нормально. Я тоже сейчас, как приеду, жену под мышку и за город на неделю. У меня там такой дом стоит — игрушка! Камин, сауна, отопление… в городе не живу практически.

— Понимаю. Я сам зимой себе квартиру заделал — домой возвращаться одно удовольствие.

Дома теперь было светло и просторно. Вдоль стен шли низкие стеллажи с книжками, над ними висели фотки, а одежду я теперь хранил в кладовке: набил там полок, навесил дверцы, провел свет, и теперь в ней восхитительно пахло глаженой тканью и деревом, а внизу стоял оливковый «Каньон-65» с новеньким спальным мешком внутри.

— А ты чего один? Не скучно?

— Нет, конечно. Я и так с людьми работаю, круглые сутки, тринадцать лет скоро — вполне достаточно, чтоб в свободное время без них обходиться.

— Кем работаешь-то?

— Фельдшер на скорой.

— Надо же! Тот парень тоже со скорой был.

— Случайно, не Веня Северов? Такой, со шрамом вот здесь, да?

— Ты знаешь его, что ли?

— Ага, работаем вместе.

— Ну, блин, мир тесен. А он куда на майские двинул?

— Никуда, трудится.

— Чего так?

— Отец заболел.

— Тяжело?

— Безнадежно.

Всю зиму Северов долбил через сутки, а как потеплело, вернулся на ставку и стал ездить в Хельсинки — садился там с гитарой на солнышке и играл неторопливые буги а-ля Джимми Рид.

— Поставим кассету, Паш?

— Давай. Что там?

— «Шэдоуз». Старая-старая команда, с пятьдесят девятого года играют. «Апачи», знаменитая вещь.

— А-а, я их слышал.

— Да их все слышали, только никто не знает, что это они.

Мягко, в такт движению, отрабатывали сиденья; мы сидели на самом верху, а под нами, мигая, уносились вперед плоские легковушки.

— Как в ковбойских фильмах музон.

— Они вообще такие… романтики. Одни названия песен чего стоят: «Джеронимо», «Фанданго», «Дакота». Сорок пять минут вестернов — самое то в дороге.

Эту кассету мне Веня дал, перед отъездом. Сам составлял; песни шли без пауз, и с финалом последней пленка кончалась; я всегда поступал так же — чтобы не перематывать, не сажать батарейки.

Он ткнул пальцем в реверс, вслушался, перемотал вперед и снова включил.

— О, «Международная панорама»[81]! Тоже они?

— Не, «Венчурс» — конкуренты их.

— Запиши название, слушай, поищу как-нибудь на досуге.

— Да оставь себе.

— Не-не, я найду, пиши.