Браво Берте - Оксана Даровская

Берта закончила протирать фигурки. После подаренной бархотки они действительно блестели, как натертые воском. Профилактика проводилась Бертой по понедельникам. Сегодня был понедельник – седьмое мая. За полгода, с ноября, коллекция пополнилась всего двумя персонажами: бронзовой «Девочкой с обручем» (привет из Франции шестидесятых) и статуэткой-новоделом с надписью «Боулинг», где обутый в кроссовки парень застыл на постаменте в нелепой позе перед броском (правая его кисть с шаром отсутствовала). Зато «Девочка с обручем», единственная в своем роде, не имела никаких повреждений. Убирая бархотку в ящик «кнехта», Берта со вздохом подумала: «Как давно Катиш не приезжала». Берта вряд ли отдавала себе отчет, что с момента появления в ее жизни Катерины некоторым образом поостыла к коллекции. Задвинув ящик, поправив на койко-месте покрывало, она вышла в вестибюль.

Просроченные деятели культуры смотрели завершающий этап инаугурации. Короновали теперь всем известного героя. Берта с минуту посмотрела на тянущиеся к нему по сторонам от ковровой дорожки многочисленные руки, провозгласила: «Бойкот раболепию!» (на нее оглянулись и зашикали) – и отправилась к излюбленной скамейке. Там она возобновила думы о Кате: «Бедняга, заучилась, заработалась. Обещала приехать, когда у Севы школа закончится. В выходные, понятно, с Кириллом побыть хочется. Интересно, что им плетет обо мне лахудра Степанова? Никогда не любила эту сплетницу. Эй, – одернула она себя, – да ты никак ревнуешь. Вот ты никуда и не делась, приварилась, попалась в капкан привязанности». Она усмехнулась, вспомнив, как в юности дала себе зарок ни к кому не прикипать ни душой, ни телом, посвятить себя исключительно искусству. Теперь-то она понимала, какая ерунда и глупость все эти зароки. «Значит, все-таки не зарекайся? – еще раз усмехнулась она. – Получается, ни от чего никогда не зарекайся».

Между тем денек был вполне симпатичный. Теплый, с переменной облачностью. Кусты рядом со скамейкой трепетали юной листвой, при появлении солнца искрились свежей липкостью, в воздухе рассеивался обожаемый Бертой аромат, присущий исключительно майскому времени. Достав из кармана телефон, отодвинув его на почтительное расстояние от глаз, Берта стала писать сообщение: «Катиш! Н. М. прописала капли „Береш плюс“. Начала пить. Редкая гадость. В остальном все чудесно, чего и тебе желаю. Твоя Б.». Подумав, она приписала недостающие буквы имени.

Ночь оказалась беспокойной. В коридоре, опираясь на некогда лакированный, давно потертый посох, бродила бывшая театральная завлит Софья Тимофеевна и говорила, говорила, говорила. Была она женщиной грузной, отчего шаги ее, пусть в тапочках и по ковровой дорожке, отдавались колебаниями во всех коридорных углах. Смысл ее ночных бдений заключался именно в разговорах. По первому несведущему впечатлению говорила она с собой. На самом же деле ее виртуальные собеседники являли густой микст из драматургов различных времен и народов. Бессменными участниками бесед были Шекспир, Гольдони, Жан Жене, Бернард Шоу и плеяда советских театральных авторов: Арбузов, Розов, Вампилов и ныне здравствующий Эдвард Радзинский. Для каждого из корифеев Софья Тимофеевна выработала персональный, с неподражаемыми оттенками голос.

Примерно год назад у Берты случилась весенняя бессонница, совпавшая с бессонницей Софьи Тимофеевны. Берта вышла тогда в коридор и села на стул в холле. Проходящая мимо Софья Тимофеевна вскользь ей улыбнулась. Берта сочла мимолетный реверанс приглашением к совместному путешествию и, согласно кивнув, присоединилась к завлиту, тем более темы драматургических бесед были весьма привлекательны. В момент ее присоединения Шекспир густым баритоном упрекал Карло Гольдони в легковесности, ярморочности стиля, Карло же беспечным тенорком парировал, что трижды был прав Мольер, его драгоценный учитель, истина рождается именно в иронии и смехе, и нечего омрачать без того тошнотворную жизнь трагедией на сцене. Здесь Гольдони даже развязно хихикнул, добавив, что не решить, мол, мировых проблем трагизмом. Тогда-то Берта не удержалась, позволив себе реплику: «Да! Но трагизм трагизму рознь!» По лицу Софьи Тимофеевны пробежала рябь, брови насупились, она остановилась, сотрясая седой головой, жестко пристукнула посохом об пол. Берта молниеносно поняла, что внедрение в созданный завлитом мир чревато. Она без обид ретировалась, передумав разрушать созданный Софьей Тимофеевной сценарий взаимоотношений ее героев.