Дай на прощанье обещанье - Татьяна Булатова

– Какая никакая, а семья. Все живы. Песни вот поете. В гости друг к другу ходите. А я там одна.

– Так приезжай, – радушно приглашает ее невестка.

– Нет уж, спасибо! – криво усмехается Олимпиада. – Съездила, на вас посмотрела – еще хуже стало. Прям вот знаешь, Ань, как мне нехорошо-то стало. Вот словно вынули у меня все там, – она показывает рукой на грудь, – а вложить обратно-то забыли. Я ж ведь специально уехала. Думала, напугаются, останавливать будут.

– И?

– Чего «и»? Зять сказал: кухарку наймем, пока бабушка гостить будет.

– Ну так ведь отпустил же в гости – пожалуйста, – как-то неуверенно начинает оправдывать Анна московского зятя.

– Отпустил, – соглашается Олимпиада. – А зачем про кухарку сказал? Про няню, чтоб Аллочку из школы встречала, обедом кормила? Не знаешь?

– Зачем? – задает глупый вопрос невестка.

– А затем, Аня, чтоб показать мне: «Не больно-то ты и нужна нам здесь, старая калоша. Уедешь – обойдемся. Никакой беды не случится. Хоть на год поезжай!»

– А ты? – растерянно спрашивает Анна.

– А что я? Сказала, на неделю. Да не смогу. Душа прям так и рвется назад. Брата посмотрела. С тобой повидалась. Теперь можно и билет назад брать.

– Да подожди ты! – сердится на золовку Анна. – Пусть помучаются там без тебя. Узнают, каково это дом содержать, хозяйство вести, за Алкой присматривать, еще звонить будут и домой звать.

– Не будут, – не согласилась с ней Липа. – Сама слышала, как Ксения сказала: «Отдохнем хоть».

– Это Ксения-то?! – ахает невестка.

– Ксения, – поджимает губы Олимпиада и смотрит на свое отражение в черном окне.

– Вот видишь, Липа: ты ее подобрала, отмыла, вырастила… И что? За мать тебя не считает.

– Считает, – махнула рукой своему отражению золовка. – Только не за свою. Словно злится она на меня за что-то… Не пойму…

– И не надо! И не надо, – зачастила Анна, имевшая отнюдь не косвенное отношение к разладу между матерью и дочерью, а потом жестоко добавила: – Сколько волка ни корми, он все равно в лес глядит.

Ничего не ответила ей Липа, поправила растрепавшуюся за вечер прическу, обернулась подаренной шалью и буднично заметила:

– Пора уже и спать, Аня. Устала я что-то.

– А то не устала? – поддержала ее невестка, как-то мгновенно превратившаяся в старуху. – Ясное дело, устала. Я вон и то устала, ноги инда ломит.

– Артрит, что ли? – по-деловому уточнила диагноз Олимпиада.

– Он, – призналась Анна и заковыляла вслед за золовкой в спальню.

Уснули быстро. Храпели в унисон, периодически пугая друг друга особо раскатистыми руладами.

Ровно через день Липа уехала обратно. В гости не звала. Да никто больно-то и не рвался. Зачем? Хватало просто знания, что где-то там, в Москве, на Смоленской, живет Олимпиада Семеновна Серафимова, пообещавшая уйти первой, как только подойдет неумолимая очередь.

В ожидании своего часа Липа писала письма и отправляла их в далекий провинциальный город. Впрочем, их и письмами было сложно-то назвать! Открытки по поводу государственных праздников. Причем одной и той же открыткой, на которой были изображены или распустившиеся майские ландыши, или ветка сирени, или краснопузые снегири, она могла поздравлять в течение всего года, пока не заканчивался личный запас почтовой продукции.

Аня так та вообще вскоре перестала удивляться, когда из почтового ящика к 9 Мая доставала открытку новогоднего содержания. На оборотной стороне покрытых снегом еловых лап могло быть написано: «Брата Антошу, невестку Анну, любимого племенника Коленьку и остальных Серафимовых сердечно поздравляю с Великим праздником Победы! Миру – мир! Целую, обнимаю, ваша Олимпиада».

– Смотри-ка! – не давала покоя мужу Анна. – С ума она там, что ли, сошла в своей Москве?! Может, маразм у нее? Ты бы позвонил Ксении, узнал бы, как сестра.

– Чего я буду звонить? – пугался Антоша и даже поговаривал о том, чтобы навестить Липу, пока та жива. Поговаривать-то поговаривал, а не доехал, не решился: уж больно хлопотно. Пока ждал подходящего момента, пролетело время, а вместе с ним – острое чувство нужды в кровном родственнике. Сейчас Аня, Коленька, внуки были для Антоши на порядок важнее, чем та очередь, которую в прошлый свой приезд определила сестра: «Сначала – я, а уж потом ты. Ты моложе».

Как выяснилось, не возраст определяет очередность, а сама смерть делает за нас этот выбор. «Что значит «не хочешь»? – заглядывает она в изумленные лица напуганных людей. – Пора!» – «Так рано вроде: пожить бы еще!» – просит отсрочки человек, ссылаясь на занятость, молодой возраст, количество детей. «Незачем!» – грозит костлявая косой и страшно смеется пустым ртом. И ей все равно, где смеяться: в больничной палате ли, в детской, в доме престарелых… Абсолютно все равно. Иначе бы не взяла она постаревшего Антошу за руку. И не повела бы дорогами воспоминаний туда, где он когда-то стоял маленьким мальчиком перед заполненным человеческими телами рвом, куда вилами сталкивали его родного брата Ивана. Будь у смерти хоть капля жалости к человеку, она приходила бы за ним во сне и ласково бы уговаривала ничего больше не помнить, особенно из того, что остается здесь, дома, на земле. «Забу-у-удь!» – должна шептать смерть в человеческое ухо, чтобы не было страшно перед неведомым. Потому что у неведомого нет имени, и оно ни на что из известного человеку не похоже…

Узнав о смерти брата, Олимпиада заперлась в комнате: она чувствовала себя обманщицей, посулившей, да не выполнившей. «Как же так?!» – сжимала она руками свою седую голову и больше не могла произнести ни слова. Анне она перезвонила спустя десять дней и тускло сообщила о том, что приехать не сможет и что ей очень жаль, и ей, и Ксении, и Аллочке (та, похоже, и не поняла, что случилось). И еще Липа все время просила невестку не помнить зла, и признавала свою вину, и говорила, что отправила деньги, и что, наверное, больше…

Анна молча выслушала странную золовкину речь и зло поинтересовалась:

– А почему не ты?

– Ты права, – согласилась с ней Олимпиада, чем обезоружила невестку раз и навсегда. – Моя была очередь.

– Много ты понимаешь, – заплакала Аня в трубку, – чья очередь.

– Моя, – еще раз повинилась Липа.

– Нет уж, – собралась с духом Анна. – Живи теперь. Моя, наверное.

Она и вправду пережила мужа всего на полгода. Ушла быстро, в одночасье, и для всех неожиданно. Перед смертью ни с кем не простилась, словно торопилась куда-то. О ее смерти Олимпиаде сообщил Николаша, поседевший в год до бросающейся в глазах белизны.

– Коленька, – только и выговорила Липа и закусила совсем бесцветные губы.

– Одна ты у меня, – прокричал разом осиротевший Николай. – Не умирай, что ли, тетка!

– Не буду, – пообещала она ему и закрыла глаза ладонью. – Без тебя не умру. До последнего держаться буду, а тебя дождусь.