Дай на прощанье обещанье - Татьяна Булатова

«С праздником!» – снова приветствовали его незнакомые люди, и он почтительно снимал шляпу и раскланивался с каждым, кто к нему обращался.

Нина Николаевна появлялась в окружении знакомых женщин, бережно поддерживающих слепую под ее округлый локоток. «Спасибо!» – неустанно благодарила она помощниц и вертела головой в поисках дедушки, как будто могла увидеть его среди стоящих внизу.

Завидев жену, дедушка поднимался от силы на две ступеньки вверх и протягивал ей руку, терпеливо ожидая момента, когда та спустится.

– Забирайте, дедушка, свою красавицу! – радовались его появлению знакомые прихожанки и соединяли их руки.

– Спасибо! Спасибо! – снова и снова благодарили старики и пережидали, стоя на церковных ступеньках, пока поредеет возбужденная от праздничного действа толпа и дорога не станет свободной.

– Ну? – всегда задавал Фарид Иззахович один и тот же вопрос. – Успокоилась?

– Успокоилась, – удовлетворенно признавалась Нина Николаевна и, как обычно, всхлипывала.

– Ну? – опять интересовался дедушка. – Плачешь, что ли?

– Есть такое дело, – шмыгала носом Нина Николаевна и вытирала незрячие глаза скомканным влажным платочком.

– Давай-ка я, – доставал свой платок Фарид Иззахович и тянулся к лицу жены.

– Чистый хоть? – к слову уточняла Нина Николаевна и поворачивала к мужу просветленное лицо, покрытое морщинами.

– Чистый! – уверял дедушка и вытирал жене глаза непонятного цвета.

«Совсем мутные», – про себя отмечал Фарид Иззахович и прятал платок в кармане летнего пальто. Глаза и вправду были похожи на два бутылочных осколка, отшлифованных морской галькой.

– Ну… пойдем, что ли, дедушка, – спохватывалась Нина Николаевна и пыталась торопиться.

– Постой-постой, – сердился старик и решительно перехватывал ее локоть.

За воротами Нина Николаевна задавала свой дежурный вопрос:

– Сидят, что ли? – Она имела в виду нищих.

– Сидят, – успокаивал ее Фарид Иззахович и разворачивал жену лицом к попрошайкам.

– Давай, дедушка, копеечку, – требовала Нина Николаевна и протягивала руку.

– Опять бездельников кормить будем? – возмущался тот, но «копеечку» выдавал.

Подавали вместе: точнее, подавала Нина Николаевна, а дедушка направлял ее маленькую руку, строго следя за тем, чтобы «копеечка» упала в ладонь нищему.

Одарив попрошаек, старики степенно удалялись в следующий «храм», буквально через дорогу. Был он девятиэтажным, несуразным в своей многооконности и многоподъездности. Внутри пахло сыростью, а голоса звучали гулко, словно в колодце. Ждали лифт, со страхом переступали, пока поднимались, лифт потряхивало.

– Высоко все-таки! – жаловался дедушка.

– Высоко! – вторила ему Нина Николаевна и крепко держалась за рукав мужа, чувствуя себя в этом лакированном гробу в невнятной опасности.

На нужном этаже лифт останавливался, с шумом разъезжались двери, и старики торопились перешагнуть тонкую границу между бетонной площадкой и затертым полом грузоподъемной машины, сквозь которую можно было рассмотреть тусклые огни шахты. Лифт лязгал дверями, тухла красная лампочка, и Нина Николаевна шептала себе под нос:

– Слава богу, добрались.

Преодолев подъем, успокоив сердцебиение, Фарид Иззахович нажимал на кнопку звонка. За дверью раздавалась мелодичная трель. Позвонив трижды, старики терпеливо ждали, когда им откроют, и переминались с ноги на ногу.

Открывала дверь Люба – в бигуди и атласном стеганом халате, из-под которого виднелся край ночной сорочки. Не глядя, кто перед ней, распахивала дверь и исчезала в полумраке коридора, бросив на ходу привычное: «Илья! Ну сколько можно! У тебя же ключи…»

Старики стояли перед распахнутой дверью и не осмеливались войти.

– Ушла вроде? – шептала Нина Николаевна и дергала дедушку за рукав.

– Ушла, – шепотом сообщал тот и звонил снова.

Разъяренная Люба подбегала к двери, но, увидев свекра со свекровью, меняла тон и капризно приветствовала родственников:

– Ну что же вы опять не позвонили, мама?! Ну сколько же можно вас просить: звоните, когда собираетесь прийти. А вдруг нас дома нет?!

Фарид Иззахович, подтолкнув жену, переступил через порог и сообщил невестке:

– Я, Люба, вчера звонил. С Оксаной разговаривал. Сказала, что передаст.

– Т-т-тише! – шикала на свекра Люба и торопилась закрыть дверь в комнату. – Спят!

– Я зво-нил, – по слогам шепотом проговаривал дедушка. – Оксана сказала, что передаст. Сказала, приезжайте.

– Передаст эта Оксана! – заворчала Люба. – Эта Оксана сама не помнит, как ее зовут.

– Мы ненадолго! – торопилась уверить сноху в краткосрочности визита Нина Николаевна.

– А мне-то что! – отмахнулась Нина. – Илюша-то все равно на базаре. Сидите, ждите.

Старики растерялись от неожиданности и замешкались в прихожей.

– Ну, проходите, что ли! – возмутилась Нина. – А то девочек разбудите!

Свекор со свекровью стали торопливо раздеваться, Нина Николаевна подала мужу подожок и замерла в ожидании. Дедушка почему-то медлил.

– Папа! Ну что вы так долго?! – снова возмутилась Люба и поправила бигуди надо лбом.

– С праздником тебя, Любочка, – миролюбиво произнесла Нина Николаевна и протянула снохе половину просфоры.

– Это что? – брезгливо поинтересовалась Люба.

– Просвирка, – пояснила свекровь. – Сегодня Пантелеймон Целитель.

– Ну какая мне разница, мама! Я в церковь не хожу, молитв не знаю, всей этой вашей религиозности не понимаю! Кто пек? Кто тесто месил? Из каких продуктов? Каким ножом резали? Не могу я все это! Я же врач.

– Можно подумать, врачи в Бога не верят, – осмелилась воспротивиться Нина Николаевна. – Или вы не люди?

– Ну не знаю, не знаю… – протянула Люба и провела стариков в гостиную, указав место на диване. – Посидите пока. Сейчас Илюша с базара вернется, девочки проснутся, завтракать будем.

– Ничего-ничего, – снова успокоила сноху Нина Николаевна. – Делай свои дела, Любочка. Не обращай на нас внимания.

Любочка добросовестно выполнила пожелание родителей мужа и испарилась в неизвестном направлении.

Старики тихо сидели, внимательно прислушиваясь к доносящимся из-за двери звукам – шуму разбивающейся о железную мойку воды, скрипу половиц в коридоре, лязганью замка. «Пришел Илюша», – шептались. Сын заглянул в комнату, поздоровался, пообещал: «Я сейчас» – и исчез.

Через полчаса в гостиную заглянули обе девочки, лохматые спросонья. Увидев деда с бабкой, тоже поздоровались, тоже пообещали вернуться и не пришли.