Степени приближения. Непридуманные истории (сборник) - Яков Фрейдин

– Яков, вернее, Яша, – сказал я.

– Зэнт ир а ид?

Мне показалось, что я ослышался. Это было сказано на идиш – языка, которого я не знал, но на нём иногда разговаривали моя мать и бабушка и я его чуть-чуть понимал.

– Махмуд, что вы сказали? Это же по-еврейски! Вы, что еврей?

– Нет, – ответил Махмуд, – Я чеченец, обер их хобн а идише мамэ (но у меня еврейская мама). Я от неё немножко научился.

Тут у меня совсем голова пошла кругом. Сам чеченец, а мама еврейка… Как это?

Ничего больше не говоря, Махмуд схватил мою тяжёлую сумку и потащил её и меня по широкой лестнице на третий этаж гостиницы. Прошли мимо дежурной по этажу, которая, увидев Эсамбаева, выскочила из-за стола и по-военному вытянулась. Служба такая. Мы зашли в его комнату. До того я никогда не видел таких просторных номеров. Вероятно люкс. Махмуд закрыл дверь, сбросил на пол своё длиннополое зимнее пальто, но остался в своей высоченной папахе. Подошёл к серванту, достал два хрустальных бокала и открытую бутылку красного вина. Потом стащил с меня пальто, кинул и его на пол поверх своего и наполнил только мой бокал.

– А себе вы не нальёте? – спросил я.

– Я, когда работаю, пить не могу. У меня вечером концерт и скоро за мной придёт машина. Слушайте, дорогой! У вас есть время? Поедемте вместе со мной на концерт. Я вас приглашаю. Поедете?

– Да с удовольствием, – сказал я, поднимая бокал, – за спасение вашей папахи и успех вашего концерта!

– Ай, так нельзя говорить артистам! Вы совсем не тамада. Надо пожелать что-то плохое, тогда оно точно не случится, а будет наоборот. Вот, например, скажите – Махмуд, сломай ногу!

– Ну тогда, Махмуд, сломайте ногу! – сказал я со смехом.

Только я пригубил вино, в дверь постучали. Махмуд вскочил со стула, как-то по-балетному порхнул к двери и открыл. Там стоял шофёр:

– Махмуд Алисултанович, машина внизу. Музыканты уже уехали.

– Спасибо, дорогой, сейчас будем. Надо ехать, – сказал он мне, – времени совсем мало. Костюмы, понимаешь, грим… Да и размяться обязательно. Пошли.

Мы уселись в «Волгу» на заднее сидение, причём Махмуд сел не без труда – папаха никак в машину не влезала, а снимать её он не хотел. Я спросил:

– Махмуд Алисултанович…

– Нет, просто Махмуд, – перебил он меня.

– Ну, хорошо, Махмуд. А как это может быть, что вы чеченец, а мама у вас еврейская?

– О, всё совсем просто. Когда этот собака Сталин выселил всех чеченцев в Среднюю Азию, моя родная бедная мама с горя заболела и умерла. Папа никогда не мог жить без жены, он всегда потом много раз женился. И сейчас у него опять другая жена. Не помню, пятая или шестая. Когда мы приехали с Кавказа в Киргизию, он скоро женился на хорошей еврейской женщине из Одессы. Один раз в жизни правильно сделал. Она и стала моей новой мамой. Я её так люблю, вы даже не знаете! Совсем, как родную маму. И она меня, как сына, любит. Её зовут Софья Михайловна….

– Вот совпадение! – сказал я, – ведь мою маму тоже зовут Софья Михайловна…

– Как? – вскрикнул Махмуд, да так хлопнул обеими руками по сидению, что шофёр с перепугу тормознул, – вы не шутите? Это правда?

– Ну зачем мне так шутить? Просто наших мам зовут одинаково.

– Нет не просто! Это не совпадение, это символ! Мы с тобой значит вроде, как братья. Я только старший, а ты младший и теперь зови меня на ты, как брата. Понял?

– Понял, Махмуд.

– А ты что, студент? Чем вообще занимаешься?

– Да нет, я уже инженер, работаю в НИИ, а в свободное время снимаю кино-репортажи для телевидения. Вот у меня в сумке камера. Махмуд, а можно я сегодня про вас… тебя сюжет сниму для ТВ? Ну как ты танцуешь, за кулисами готовишься к номерам или там отдыхаешь?

– А почему нет? Конечно снимай, дорогой, на здоровье. Мы, артисты, это очень даже уважаем. Я только тебе буду говорить, когда не надо снимать. Не хочу, чтобы меня видели, когда я злой или не готов.

Машина подъехала к служебному входу филармонии. Там уже ждала женская толпа. Когда мы вышли из машины, дамы с визгом и криком бросились к Махмуду, протягивая программки для автографа, но он очень ловко, по-змеиному, как бы проструился меж ними к дверям, бормоча «Извините, извините, потом, потом…»

Он попросил чтобы я в зал не ходил, а оставался с ним всё время в артистической и за кулисами. В его комнате уже были разложены в ряд разные костюмы и шляпы для номеров. Видимо костюмерша всё заранее приготовила и ушла. Он разделся и стал быстро гримироваться у зеркала, а я устроился сбоку и начал снимать. Он иногда поворачивался ко мне и строил рожи, как ребёнок, высовывал язык.

Я был поражён его фантастической фигурой – осиная талия, мускулистое точёное тело без жириночки с узкой черной полосой густых волос на груди и животе. Тело божественно-античных пропорций. Если где-то и существовал идеал мужской фигуры, в тот момент он стоял передо мной. Это было особенно удивительно, ведь по балетным меркам был он стариком – 46 лет. И ещё глаза – огромные, выразительные и очень живые. Он бровями и глазами всё время будто танцевал. И руки с тонкими длинными пальцами – совершенно удивительные руки, как бы жившие своей, от тела отличной жизнью. Когда он гримировался, накладывая резкие линии и тени, и потом, переодевался в разные костюмы, его руки всегда были в каком-то мимическом танце. Он надевал новый костюм и танец рук менялся по характеру этого костюма. Он смотрелся в зеркало и порой недовольно хмыкал и менял движения. Я подумал, что вероятно, тот же танец он каждый раз исполняет немножко по-другому. Мне была знакома техника актёрской игры и потому я понял, что это не просто танцовщик, но и замечательный характерный актёр, у которого каждый жест на месте и служит делу. Я потом видел французского (вернее, еврейского) мима Марселя Марсо, но на мой взгляд, до пластики и выразительности Махмуда он не дотягивал. Вне сомнений – Эсамбаев был гений актёрского танца.

Когда он выходил на сцену, я снимал из-за кулис, как он танцует, а после танца он быстро бежал в артистическую переодеваться для следующего номера. И я мчался следом вместе с костюмершей. Во время танцев, он изредка поглядывал за кулисы, наблюдал, что я делаю, снимаю или просто смотрю. Когда он, танцуя, оказывался у кулисы, то весело подмигивал в объектив моей камеры (см. снимок, который я напечатал с 16-мм плёнки). Это был блестящий и совершенно внутренне раскрепощённый танцор. Его тело как бы излучало энергию и сияние. Я не удивился, когда много позже узнал, что на фарси «Махмуд» означает «сверкающий».

Когда концерт кончился, он был совершенно измождён и я ему сказал:

– Махмуд, тебе надо идти и выспаться. Езжай в гостиницу. А я пойду домой.