Жила-была одна семья - Лариса Райт

Он вышел из кухни, а мама тут же на цыпочках поспешила за ним. Притаилась у двери в комнату девочек. И Саша с ней. Как же без Саши — не пропускать же самое интересное.

— Представляешь, что может случиться, если пилот не поест? — долетел до них папин вкрадчивый голос.

— Я не пилот. — Ирин голос был дрожащим и протестующим.

— Я знаю. Но ты тоже летишь. Летишь по жизни. А если не будешь есть — упадешь.

— Я уже упала.

— Это падение временное, малыш. Просто маленькая ямка. Ты выберешься — вот увидишь.

— Когда? — Вопрос исполнен муки и страдания. Видно, Ире и самой уже было невмоготу убиваться по разрушенной любви, о существовании которой в семье узнали лишь тогда, когда она закончилась.

— Ну, знаешь ли, дружок, боюсь, точную дату тебе назовут только в небесной канцелярии.

— Вот видишь, ты не знаешь. А если я не смогу, если этого никогда не произойдет, если я никого больше не встречу?! — Было слышно, что Иру так захлестнули эмоции, что голос неожиданно выровнялся, всхлипывания и дрожь исчезли, появилась агрессия.

— Вот это уже, извини меня, полная глупость! Чтобы на такую красавицу да никто не обратил внимания!

Мама с Сашей, услышав это, понимающе переглянулись. Ира на самом деле была красавицей — ни больше ни меньше. И охотников обратить на нее внимание тоже всегда хватало.

— Важно, чтобы я обратила, — донеслось из-за закрытой двери.

— А вот это правильно, дочка, это хорошая мысль, умная. Без взаимности никак нельзя, что верно, то верно.

— И где же эту взаимность взять? — Ира кинулась в новую атаку. Саша будто видела ее: сидит на кровати, обняв колени, щеки — красные, волосы — взлохмаченные, глаза — заплаканные и злые, душа — пустая. А может быть, наоборот, переполненная — переполненная переживаниями.

— Нигде не брать. Сама придет. А хочешь, я тебе привезу?

— Как это? — Агрессия исчезла, будто и не было ее вовсе.

— Обыкновенно. Посажу в самолет, взлечу — и пожалуйста, через несколько часов встречай.

Саша с мамой тихонько хихикали под дверью.

— Кого? — Ире пока все еще было не до смеха.

— А кого хочешь. Если ты сомневаешься в том, что сможешь здесь найти кого-нибудь по душе, я берусь тебе помочь. Так что хочешь австралийца, хочешь эскимоса, хочешь шейха из Саудовской Аравии…

— Шейха не хочу. У них жен много.

— Договорились: шейх останется ни с чем. Как насчет европейских принцев? Испанский, бельгийский, голландский — пока все свободны. Английский, пожалуй, пока маловат. Слушай, а что, если замахнуться на Монако? Как тебе идея?

— Дурацкая.

— Почему? Не хочешь быть княжной?

— Не хочу.

— Правильно, Иринка. Зачем тебе это? Ты и так королева. А для всякой королевы всегда найдется свой — кто?…

— Кто?

— Король, конечно!

— И что для этого нужно сделать?

— Совсем немногое. Для начала хотя бы поесть. Тощие, хмурые и изможденные никому не нужны.

Мама схватила Сашу за руку. Саша ответила легким пожатием. Она тоже переживала, тоже с волнением ждала ответа сестры. Наконец до них долетело тихое:

— Ладно, пойдем.

Скрипнула кровать, зашелестели шаги, и страшно довольные исходом разыгранного папой спектакля присутствующие на нем «безбилетники» на цыпочках рванули на кухню.

— Молодец папа, — шепнула Саша маме.

— Да, вовремя он прилетел. Мне кажется, еще несколько дней, и Иришка довела бы себя до больницы.

— Точно. Мы без него как без рук.

«Как без рук, как без ног, как без сердца. Все. И Саша, и Вовка, и Ира, и мама. Мама…» В своем неистовом горе Саша забыла о самом главном. Но теперь вспомнила и продолжала сидеть и тихонько покачиваться на ковре, пораженная и оглушенная одной-единственной мыслью: «А как же мама?»

Вот папа стоит у двери: ему улетать. Ира в институте, Вовка в музыкальной школе, из детей одна Саша провожает, крутится рядом, повторяет без конца:

— Только не забудь, обязательно с золотыми нитями.

— Да я понял, дочура, понял.

— И еще перья.

— И пряжки, и бусы. Я помню. Все привезу в лучшем виде. Будешь мастерить. У тебя получится самая лучшая дочь Монтесумы, поверь мне. — Он взглядом дал Саше понять, что разговор о пробежке по лавочкам Мехико, куда отправлялся в рейс, должен быть закончен, и громко, но ласково прокричал: — Эгей! Где же у нас мать талантливой художницы? Нет ли у нее желания попрощаться с ее отцом?

— У нее уже есть желание с ним встретиться. — Мама тут же показалась из гостиной, везя за собой небольшую дорожную сумку на колесиках. Поставила ее перед папой, сказала: — Две футболки, шорты, джинсы, рубашка и галстук на всякий случай, туалетные принадлежности, в общем, все как всегда.

— Спасибо, родная, — он легко чмокнул жену в щеку, — что бы я без тебя делал? У тебя, Сашка, не мать, а сущий ангел. Ни за что по своей воле с ней не расстанусь.

Саша засмеялась счастливо, а мама отчего-то сделалась серьезной и спросила очень грустно:

— А не по своей?

Тогда Саша не придала этому значения, но теперь… теперь… Она вскочила на ноги, окончательно покончив с бумажным торшером, подлетела к двери, распахнула ее, налетела на взволнованных мать и сестру и тут же обрушила на первую свой вопрос:

— Ты знала, да? Ты знала?

— …

Молчание было красноречивее всяких слов.

Саша отступила, как будто шаг назад мог изменить ответ. Но ничего не произошло. Остался лишь недоуменный, дрожащий голос дочери, бьющий наотмашь, хлещущий обвинениями:

— Ты знала, что так может быть, и жила с этим? Как ты могла?

— Это большое счастье, Сашура.

— Не произноси этого имени!

— Хорошо. Это большое счастье, Сашенька, жить с человеком, которого любишь, служить его целям, быть ему опорой.

— Даже зная, что может наступить день, когда он перестанет служить этой опорой тебе?

Мама горько усмехнулась, прошла в комнату, присела на кровать, постучала по ней ладошкой, приглашая Сашу сесть рядом:

— Ну, рано или поздно такие дни наступают у каждого. Только в сказках пишут о том, как они жили долго и счастливо и умерли в один день…

Саша села, отвернулась, уставилась в угол, произнесла с нажимом:

— Он пока еще не умер!

— Конечно, нет! Поэтому мы можем верить в то, что когда-нибудь…

— Я не хочу ни во что верить! — Саша снова вскочила с кровати. — Я верила в то, что семья — самое главное. Это он так говорил. Он мне врал, врал, понимаешь? Главным, оказывается, всегда было другое.