Тополь берлинский - Анне Биркефельдт Рагде

Эрленд помог, они усадили его на стул. И тут он словно заново обнаружил старуху в кровати. Закрыл глаза и издал сдавленный крик, не разжимая губ. Сестра вошла с кофе на подносе, тремя пластиковыми чашками и кусочками торта.

— Он пьет кофе с сахаром, — сказала Турюнн. Медсестра кивнула и снова исчезла.

Он сидел, наклонившись вперед, сложив руки и прижав их к животу. Обменялся взглядами с Эрлендом.

— Маргидо знает, как… — сказал отец. — Он приедет часам к двум. Раньше у него не получается. У него эти… эти…

Она вытащила Эрленда в коридор.

— Мы не можем сейчас уехать и оставить его, — сказала она. — Надо отправиться с ним домой.

— Но Господи, Турюнн!

— Ты сам сказал! Он прожил с ней всю жизнь. Кто-то же должен…

— Я не смогу! В понедельник Рождество! Я хочу домой к моей привычной жизни!

— Нет, ты сможешь. А как же я? Мне что, одной?.. Он же твой брат! А еще твой отец сидит на хуторе и… и…

Она заплакала, он обнял ее.

— Я попробую, — сказал он. — У меня ведь «валиум» с собой. Можно дать одну таблетку Туру, но тогда надо заехать в отель. И еще мне надо позвонить Крюмме.

Она сглотнула слезы, надо соображать трезво, высвободилась из его объятий.

— Я выпишусь из гостиницы, — сказала она. — И переночую на хуторе.

— Только без меня! — ответил он. — Это уже слишком.

— Пожалуйста. Я ведь даже дома не знаю. Не знаю, где… Будь же моим дядей, в конце концов. Хотя ты не…

Несколько секунд он стоял молча, глядя в пол, потом медленно кивнул.

Отец не хотел дожидаться Маргидо, только покачал головой, когда они его спросили.

— Домой, — сказал он.

Она предоставила сотрудникам больницы связаться с Маргидо, Эрленд оставил им номер его мобильного. Когда они вышли, шел снег. Они шагали по обе стороны от отца, тот не помнил, где оставил машину, но Турюнн ее заметила.

— Я поведу, — сказала она.

— У меня все равно нет прав, — сказал Эрленд. Ему пришлось убирать разный мусор с заднего сиденья. «На нем светлые брюки, они непременно перепачкаются», — отметила Турюнн. Он ничего не сказал про запах. «Вольво» завелась с первого раза, но Турюнн долго возилась с коробкой передач, пытаясь поставить машину на задний ход. Сцепление схватывало только при полностью отжатой педали. А серво вообще не было.

— Где включаются дворники?

Отец не отвечал, сидел, опустив голову, руки на коленях.

— Я понятия не имею! — сказал Эрленд и наклонился вперед между сидений, судорожно изучая разные кнопки на панели.

Турюнн постепенно разобралась и с дворниками, и с печкой. Она всем телом понимала, что не хочет, не хочет, но должна. Ехать на развалившийся хутор с отцом, пребывающим на грани срыва. Она не знала, как вести себя с людьми в горе. Хорошо, что у Эрленда был «валиум», утихомирить скорбь отца химическим путем — лучше сейчас и не придумаешь. А что со свинарником?

Они выбрались с больничной территории и поехали в отель. Когда машина остановилась перед главным входом, отец поднял голову.

— Домой, — сказал он. — Не сюда.

— Нам надо забрать вещи и выписаться, я поставлю машину на нейтралку, чтобы работала печка, хорошо? Ты подождешь здесь?

Он не отвечал.

Эрленд заплатил за обоих, она не стала возражать.

— Это же только карточка, не настоящие деньги. Иди к Туру, я разберусь с остальным.

Он сидел все так же. Машина прогрелась, стекла отпотели. Она не смогла открыть багажник, пришлось ей залезать на заднее сиденье и перетаскивать свою сумку через спинку кресла. Сзади лежало какое-то огромное приспособление, похожее на капкан для лисиц.

— У тебя тут капкан? Ты им не пользовался?

Он покачал головой:

— Нашел. В поле. Думал… отдать его кому-нибудь.

Она больше ни о чем не спрашивала, села за руль, зажгла сигарету и опустила стекло.

Эрленд позвонил Крюмме из машины. Он говорил спокойно и внятно, мать умерла, он едет к Туру домой, сегодня не прилетит, когда вернется, неизвестно.

— Езжай по знакам на Флакк, — сказал отец.

Они ехали через празднично украшенный город. На тротуарах было полно людей, витрины соревновались, какая краше сияет.

— Less is more[7], — сказал Эрленд.

— Что?

— Ничего. Говорю сам с собой.

Они замолчали, все, пока не проехали Флакк. За спиной оставалась стена из туч, здесь небо было бледно-голубым, два парома разошлись посреди фьорда.

— Как ужасно застрять здесь, — сказал Эрленд.

Она посмотрела на него в зеркало.

— Я только хотел с ней попрощаться. Хотя она в свое время этого не сделала.

— Заткнись, — сказал отец.

Эрленд сказал, где надо свернуть, она не помнила дороги и не узнавала ее, пока они не доехали до парадной аллеи.

Отец вышел из машины, как только она припарковалась на дворе, и направился в свинарник.

— Отец! — крикнула Турюнн, назвав его так впервые. Он не остановился.

— Надо сначала пойти в дом! И все рассказать!

Он закрыл за собой дверь в свинарник.

— Вот веселья-то будет, — сказал Эрленд. — Может, мы поедем? Автостопом до города. Здесь так безобразно. Хоть снег и прикрыл все дерьмо.

— Отвали. Я хочу его увидеть. Я ведь с ним даже не знакома.

Старик сидел в гостиной. Ее дедушка. Поднял голову, когда они зашли через кухню. Он был бородатый, запущенный, одежда дырявая, в пятнах от еды, и масса перхоти на плечах. На коленях он держал толстую книгу, в левой руке — лупу. В книге были фотографии, она разглядела Гитлера, даже вверх ногами она его узнала. Старики все никак не забудут войну.

— Здрасьте, — сказал Эрленд, облокотившись о дверной косяк. — Вот и я.

Она вышла вперед и протянула дедушке руку. Он медленно ответил на рукопожатие, на лице отразилось изумление. Ногти у него были длинными, горчичного цвета с траурной рамкой.

— Я Турюнн, дочь Тура.

— Дочь?

— Да. Я была здесь в среду, но вы были заняты чем-то.

— Но он никогда не говорил…

— Она умерла, — вмешался Эрленд.

Старик посмотрел сквозь него и ничего не сказал. Эрленд сунул руки в карманы.

— Только что, — добавила Турюнн. — Мой отец в шоке, он потерял сознание в больнице, а сейчас пошел прямо в свинарник. Он был не в состоянии вести машину, поэтому мы приехали с ним и останемся ночевать.