БИЧ-Рыба - Сергей Кузнечихин

Остановились возле ее крыльца. Ревнивого ухажера так и не встретили. Я не спрашиваю. Она не напоминает. Снова закурила. Стоит, поеживается. На улице свежо. Она в тоненьком свитерке. А я свою фуфайку из пижонства у бабки оставил. Как девушку согреть, не знаю. Сигарету бросила и говорит:

– Пойдем на сеновал, у меня там одеяло ватное, не замерзнем.

У меня от волнения коленки затряслись и язык отсох. Промычал что-то. Да оно и к лучшему. Если бы начал говорить, обязательно бы дурь спорол и все испортил.

К чердаку лестница приставлена. Она первая. И я следом полез.

– Да подожди ты, – шипит, – сломаем.

А лестница и впрямь хлипкая, запросто могла бы треснуть, вот бы посыпались. Дождался. Карабкаюсь. Руки-ноги не слушаются, лестница шатается, скрипит. Сейчас, думаю, сорвусь и не бывать мне с ней на сеновале. Забрался кое-как. А она уже под одеялом. И голая.

Когда отдышались, она спрашивает:

– Ты раньше-то пробовал?

Хотел соврать, да не получилось.

Засмеялась. Научу, мол, не волнуйся.

– А сама-то, – говорю, – где училась?

– В ремеслухе. Там всему научат быстрее, чем в ваших институтах.

И только под утро спросила, с чего это я на Нинку нацелился.

– Да просто так, – говорю, – увидел, что бедняга скучает, жалко стало.

– И все, что ли? И не знаешь, кто она такая? – спрашивает.

Откуда мне знать. Первый раз увидел. Я оправдываюсь, боюсь, что приревнует. А вместо ревности хохот. Отсмеялась и говорит:

– Значит, напрасно я тебя уводила. Ты знаешь, почему ее никто не приглашает? Батька у нее председатель колхоза. Боятся парни. Да и сама стерва порядочная. Мы в одном классе были. Учит всех, нотации читает. Самая умная, самая правильная. Вот я и решила ее проучить.

Лежу, перевариваю. Не самая завидная роль досталась. Всего лишь орудие мести. Она почувствовала, что я вроде как скис, прижалась, обхватила и шепчет прямо в лицо:

– Неужто обиделся? Или плохо тебе со мной? Не каждому так везет.

И спрашивает и утверждает одновременно.

А на что мне обижаться? У меня праздник. Голова кружится. Двух слов связать не могу. Только мычание. Выдохи и вздохи. Единственное, о чем жалею, что не могу полюбоваться ею. Слишком тесно прижалась и темнотища на сеновале.

А выпроводила еще до рассвета, чтобы с матерью случайно не столкнулся.

Три километра до своей деревни, как на крыльях. Не заметил, как отмахал. В ушах ее шепот, остальное в черном тумане, ничего не помню, разве что лицо, освещенное спичкой, когда прикуривала, пока на улице стояли. А на чердаке… хоть убей. Словно забрался туда и потерял сознание, в обморок провалился и очнулся, когда уже на землю спускался.

Домой заявился, пацаны еще спали. Я тоже прилег, но сна ни в одном глазу. Лежу, танцы вспоминаю, керосиновые лампы, председателеву дочку, тропинку вдоль улицы, лестницу на чердак, а дальше сплошной сумбур, только отдельные слова в передышках да запахи пота и сена. И запах пота, кстати, вспоминался намного волнительнее. Лежу: не то маюсь, не то млею – понять не могу. Наверно, и то и другое одновременно.

Ребята проснулись, любопытствуют: что да как? Не признаюсь. Проводил, мол, а когда возвращался, заблудился в темноте.

На разнарядке бригадир послал картошку возить. Таскаю мешки на телегу, со счастливой мордой корячусь, а в голове только одно: силюсь вспомнить, как там, на сеновале было. И ничего не получается.

Вечером не утерпел, отправился на место преступления. Знал, что уехала, но вдруг проспала или трактор сломался. На любое бедствие согласен, даже на пожар и землетрясение. От клуба прошел той же тропой, остановился приблизительно там же, где она курила. Увидел лестницу на чердак, обрадовался, как лучшей подруге. Помаячил возле окон. Ничего не высмотрел, и на меня никто внимания не обратил. Потом женщина с ведром вышла и к сарайке направилась, наверно корову доить. Я быстренько на крыльцо и в дверь стучусь. Не отозвалась. Значит уехала. Надеяться не на что. Хочешь, не хочешь, а надо возвращаться. Поплелся потихоньку, уже за деревню вышел, а ноги не слушаются, словно оставил чего-то. Развернулся. На что надеялся? На последнее авось? Еще раз прогулялся под окнами. Темнеть начало. На прощание дурачку захотелось до лестницы дотронуться. Подошел, попробовал рукой… И совершенно не соображая, зачем и для чего, забрался на чердак. А если бы хозяйка заметила и соседей позвала вора изловить? Что бы я им сказал? Чем бы оправдывался? Но обошлось. Постели на чердаке уже не было. Унесла в избу на зиму. Завалился на сено. Раскинул руки. Закрыл глаза… И заснул без воспоминаний. В общем-то, немудрено после бессонной ночи. Организм молодой, требовательный.

Разбудили петухи. Не сразу сообразил, где нахожусь.

Вот такая вот картошка и такая вот любовь. Нежданная, негаданная.

Я еще и про лен собирался рассказать, как его стелют, поднимают, колотят и молотят. Но после праздничной ночи что-то не тянет на разговор о тяжелой и нудной работе.

Кстати, заработали мы за месяц по семь рублей.