Очень странные увлечения Ноя Гипнотика - Дэвид Арнольд

– Пять минут, – говорю я сестре сквозь стекло, показывая пять пальцев. Пожимаю плечами и прибавляю вторую руку: – Может быть, десять.

Пенни не шевелится с момента отъезда Сары, просто стоит на коленях на водительском сиденье и смотрит на меня через окно (которое отказалась открыть). Видно, Сара ее всерьез напугала.

– Прости, Пенн. Я все объясню, когда вернусь.

Охранник у входа, едва посмотрев на меня, качает головой. Я показываю штамп на руке, но вышибала непреклонен.

– Я был тут пять минут назад, вы что, не помните?

Он бросает короткий, но выразительный взгляд через улицу, где стоит, мигая габаритными огнями, пустая полицейская машина.

Заведение ждет облава.

– Сваливай, пацан, – советует охранник, и я пересекаю стоянку, а потом иду целый квартал вниз по улице, пока не достигаю проулка, ведущего на зады «Окраины города ветров».

Через него я возвращаюсь к клубу, огибая мусорные баки и пожарные лестницы, перешагивая лужи бог знает чего, а в голове стучат слова Пэриша: «Первый раз вижу эту фотографию».

Я думаю о масках, которые мы носим, о том, для кого мы их надеваем; вспоминаю слова Сары о беззащитности музыкантов перед публикой и бахвальстве друг перед другом. Допустим, в гримерке клуба, где они регулярно выступают. Допустим, в присутствии зеленого местного музыканта, особенно такого, который всегда готов высказать четкое мнение о других зеленых местных музыкантах.

Пэриш стоит, прислонившись к стене, и курит сигарету.

– Привет.

– Здоро́во, – кивает он, как старому другу, с которым заранее договорился здесь встретиться.

Я передаю ему фотографию, и он, без вопросов взяв ее, говорит:

– А когда бы он вышел на свет, глаза его настолько были бы поражены сиянием, что он не мог бы разглядеть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему теперь говорят^[34].

– Что?

– Миф о пещере. – Пэриш делает длинную затяжку, выпускает дым в холодный воздух и сползает по стене, пока не усаживается на тротуар. – Платон. Знаешь такого?

В девятом классе я прошел через некую философскую фазу: в основном парадоксы и Ницше, но с капелькой Cogito ergo sum^[35] на закуску. В этом возрасте философия представляет собой обряд взросления, и я, подобно начинающему фотографу, снимающему сухие листья и книжки на пляже, не продвинулся дальше подражательства.