Ключ Сары - Татьяна де Ронэ

Внутри папки лежало с десяток писем, датированных с сентября сорок второго по апрель пятьдесят второго года. Тонкая голубая бумага. Аккуратный округлый почерк. Я внимательно прочла их. Все они были написаны неким Жюлем Дюфэром, проживавшим неподалеку от Орлеана. Письма были краткими, но в каждом речь шла о Саре. О ее успехах. О ее учебе в школе. О ее здоровье. Вежливые, короткие предложения. «У Сары все хорошо. В этом году она начала изучать латынь. Прошлой весной она переболела ветряной оспой». «Этим летом Сара ездила в Бретань вместе с моими внуками, и они побывали на горе Монт Сен-Мишель».

Я решила, что Жюль Дюфэр — тот самый пожилой мужчина, который укрывал Сару после ее бегства из концентрационного лагеря в Бюне и который привез ее в Париж в тот день, когда они обнаружили в шкафу ужасную находку. Но почему Жюль Дюфэр писал о Саре Андрэ Тезаку? Да еще так подробно? Этого я понять не могла. Может быть, Андрэ сам попросил его об этом?

А потом я нашла этому объяснение. Банковское извещение. Андрэ распорядился, чтобы его банк ежемесячно переводил деньги на имя Дюфэра для Сары. Я обратила внимание, что сумма была изрядной. И такая практика продолжалась целых десять лет.

В течение десяти лет отец Эдуарда пытался по-своему помочь Саре. Я легко представила, какое невероятное облегчение, должно быть, испытал Эдуард, найдя в отцовском сейфе эти бумаги. Я представила, как он читает эти письма и обнаруживает, что отец ничего не забыл, тем самым обретя наконец долгожданное искупление и прощение в глазах сына.

Я также заметила, что письма от Жюля Дюфэра приходили не на домашний адрес Андрэ, на рю де Сантонь, а в его старый магазинчик на рю де Тюренн. Интересно почему? Наверное, из-за Mamé, решила я. Андрэ не хотел, чтобы она знала о случившемся. И еще он не хотел, чтобы Сара знала о том, что он регулярно посылает ей деньги. Аккуратным почерком Жюля Дюфэра было написано: «Как вы и просили, Саре ничего не известно о ваших пожертвованиях».

Под письмами лежал широкий конверт манильской бумаги. Я вынула из него несколько фотографий. Знакомые раскосые глаза. Светлые волосы. Но девочка, несомненно, изменилась с тех пор, как ее фотографировали в школе в июне сорок второго года. В ней появилась печаль. Радость ушла из ее черт. Она больше не была ребенком. С фотографии на меня смотрела высокая, стройная молодая женщина лет восемнадцати или около того. Те же самые печальные глаза, несмотря на улыбку. Рядом с нею, на пляже, резвилась парочка молодых людей ее возраста. Я перевернула фотографию. Аккуратным почерком Жюля на обороте было написано: «1950 год, Трувиль. Сара с Гаспаром и Николя Дюфэрами».

Я подумала обо всем, что ей пришлось пережить. Облава. «Вель д'Ив». Бюн-ла-Роланд. Ее родители. Ее братик. Для ребенка это было слишком много.

Я настолько погрузилась в свои мысли о Саре Старжински, что очнулась только тогда, когда Зоя положила мне руку на плечо.

— Мама, кто эта девушка?

Я поспешно спрятала фотографии в конверт, бормоча что-то о том, что мне надо спешить со статьей, поскольку все сроки сдачи уже прошли.

— И все-таки, кто она такая? — не отставала от меня дочь.

— Ты ее не знаешь, милая, — ответила я, делая вид, что навожу порядок у себя на столе.

Она вздохнула, а потом заявила резким, взрослым голосом:

— В последнее время ты какая-то странная, мама. Ты думаешь, я ничего не замечаю и не понимаю? Но я вижу и понимаю все.

Она повернулась, чтобы уйти. Я почувствовала, как меня охватывает чувство вины. Поднявшись из-за стола, я догнала ее в дверях спальни.

— Ты права, Зоя, я действительно веду себя странно. Прости меня. Ты не заслуживаешь такого отношения.

Я опустилась на кровать, чувствуя себя не в силах взглянуть в ее умные, спокойные глаза.

— Мама, почему бы тебе просто не поговорить со мной? Расскажи мне, что случилось.

Я почувствовала, что у меня начинает болеть голова. Причем очень сильно.

— Ты боишься, что я ничего не пойму, потому что мне всего одиннадцать лет, да?

Я кивнула головой, соглашаясь.

Она пожала плечами.

— И ты мне не доверяешь, верно?