Люди, которые всегда со мной - Наринэ Абгарян

– А по шоссе?

– Шоссе в Ереван осталось на азербайджанской территории. Сейчас по нему опасно ездить. Рейсовые автобусы еще ходят, но все реже. Скоро и их отменят.

– Мне плевать, Вера. Я купил билет на ближайший рейс – на послезавтра. Вылетаю утром, в девять. Значит, при удачном стечении обстоятельств вечером буду у вас. А там что-нибудь придумаем. Времени у нас мало, дорога́ каждая минута. Где Петрос?

– На дежурстве.

– Предупреди его. Скажи, чтобы послезавтра, ближе к вечеру, ехал на перевал. Где машина застрянет – там пусть меня и ждет. Я доеду из Еревана на такси, если дорога будет совсем завалена – отпущу машину, пойду пешком. Тридцать километров – не такой долгий путь.

– Одевайся теплей, на перевале очень холодно.

Миша рассмеялся – коротко, зло.

– Уехали в чем были. Дети вообще в домашней одежде. Возьму что-нибудь у Васи. Он рвется со мной, но я ему не разрешаю. Если что-то пойдет не так – он будет отвечать за моих детей и за Свету.

– Ваше время истекает! – проснулся бесстрастный голос оператора связи.

– Всё, сестра, целую. До встречи.

– До встречи. Будь осторожен.

Вера убрала трубку от уха, повертела ее в руках. Попыталась сообразить, что с ней делать.

– Мам? – В комнату заглянула Нина. – Что-то случилось?

– Всё нормально, дочка. Звонил Миша. Они выбрались оттуда.

– Все?

– Все. Не стой босыми ногами на холодном полу, простынешь.

– Хорошо. Дай трубку, я положу ее на рычаг.

Вера поднялась, не обращая внимания на протянутую руку дочери, прошла мимо, положила трубку на рычаг. Нина проводила мать удивленным взглядом, но говорить ничего не стала. Вернулась в спальню, поправила на Таточке одеяло, убрала со взмокшего лба волосы. Тата мигом заворочалась, завздыхала. Для шестилетнего ребенка она спала очень чутко – чуть что, сразу пробуждалась. Осторожно, стараясь не шуметь, Нина пробралась к своей кровати, легла, зарылась головой в подушку, вздохнула с облегчением, закрыла глаза. Они спаслись. Какое счастье.

Вера распахнула форточку, подставила лицо ледяному утреннему ветру. Понаблюдала, как нехотя подергивается рассветным блеклым смурый край горизонта. Зима в этом году нагрянула непривычно рано, на дворе стояли первые числа декабря, а горы уже занесло плотной пеленой снежных покрывал. Осень еще держалась в низинах – куталась в непроглядные туманы, пестрела россыпями ягод боярышника и терновника; к полудню, оттаяв от изморози, пахла кисло-терпким и перебродившим, а вечерами переливалась надтреснутым гранатовым боком на верхушках невысоких, облетавших последними листьями деревец. Но с высокогорья давно уже несло промозглым, пробирающим до костей неугомонным снежным ветром. Зима обещала быть протяжной и очень холодной.

Вера обернулась, глянула на часы – семь. Открыла шкаф, быстро перебрала вешалки с одеждой. Выбрала теплые брюки, глухую вязаную кофту. Оделась.

Дорога каждая минута.

Миша похож на отца – крупно вылепленное лицо, широкие брови, высокая переносица. А она очень похожа на мать и легко может сойти за русскую. Русских не трогают, сказал Миша. Пока.

Она взбила подушки, заправила постель, привычным, наработанным годами движением накинула покрывало – так, чтобы оно лежало ровно, без складок. Поднялась на цыпочки, вытащила с полки томик Чаренца. В книге лежали деньги на непредвиденные расходы. Вера пересчитала купюры – девяносто рублей. Взяла сорок, поколебалась, добавила еще две десятки.

Порылась в сумочке, проверила каждый кармашек, вынула все, что могло вызвать подозрение, – блокнот с телефонными номерами, квитанции. Забрала из ящичка секретера связку ключей от маминой квартиры – брелок большой, нелепый, с пятицветной разлапистой эмблемой Олимпийских игр.

Глянула на часы – семь двадцать. Через сорок минут от автовокзала отъезжает автобус в азербайджанский Товуз. Оттуда до Кировабада три часа езды. Обратный автобус трогается в четырнадцать ноль-ноль. Два часа на то, чтобы добраться до мамы и вывезти ее на автовокзал. Если все получится, в восемь вечера они уже будут дома.

Вера заторопилась – времени в обрез. Есть не хотелось, совсем, но в дороге от голода могло укачать. Она сделала два бутерброда с сыром, набрала в термос питьевой воды. Взяла из домашней аптечки пузырек с валерьянкой, таблетки от головной боли. Пожалуй, все.

В комнату детей заглядывать не стала, замерла на несколько секунд, прижавшись лбом к двери.

– Я вернусь, – шепнула.

Вырвала из блокнота листочек, нацарапала несколько слов, оставила записку на кухонном столе. Накинула пальто, проверила карманы. Нашла бумажку со списком продуктов, скомкала ее, выкинула в мусорное ведро. Вышла из квартиры, тихо прикрыла за собой дверь.

2

Таточка спросонья всегда была хмура и очень медлительна – если не поторапливать, так и будет сидеть – всклокоченная, со смешным следом подушки на щеке – и клевать носом. Нина заглянула в спальню, сделала круглые глаза.

– Чай заварился, а ты еще не оделась!

– Щас! – нехотя отозвалась Тата и потянулась за колготками.

– Я сварила сосиски. Давай двигайся быстрей, а то они остынут.

– А где мама?

– Уехала в Паравакар. Там какое-то мероприятие в школе, она должна присутствовать. Странно, что мероприятие в воскресенье.

– А папа вернулся?

– Нет. Позвонила медсестра, предупредила, что утром подвезли тяжелого больного. Так что он задержится. Давай быстрее, ладно? Я пошла чай разливать, – Нина закрыла дверь, но тут же снова ее распахнула, – и не забудь умыться и почистить зубы! Слышишь?

– Слышу, – буркнула Таточка и, дождавшись, когда сестра скроется из виду, показала ей вслед язык. Какая все-таки задавака эта Нина! Чуть что – начинает строить из себя взрослую. Командует, распоряжается. Говорит мамиными интонациями. А самой всего тринадцать. Тоже мне, взрослая!

Тата шумно вздохнула, надела кофту, привычно запуталась в рукавах. Втянула тощий живот, застегнула пуговицу юбки. Окинула взглядом аккуратно застеленную кровать сестры, поморщилась. Заправила под матрас край своей простыни, скомкала и убрала под подушку пижаму. Накинула сверху покрывало, отошла чуть в сторону, наклонила голову к плечу, полюбовалась бугристой поверхностью своей постели. Удовле-творенно кивнула – сойдет.

Сдернула с тумбочки любимую игрушку – длинноухого зайца с разноцветными глазами – один зеленый, другой синий, Нина рассказывала, что этого зайца на первый ее день рождения подарила бабушка Тата. Жаль, Таточка не застала бабушку, но зато ей достался заяц – серый, раскосый, с облысевшей от частой стирки спинкой, с пуговичными глазами – одна пуговица большая, другая поменьше, и от этого у зайца немного хитрое выражение лица, словно он прищурился на один глаз. Нина показывала ей старую фотографию – черно-белую, с наспех выведенной чьей-то рукой карандашной надписью на обороте: «Берд, 1978 год», Нина там совсем маленькая, сидит на коленях бабушки, улыбается, довольная, прижимает к груди зайца, а сзади, положив руку на плечо бабушки, стоит древняя старушка в светлой косынке – нани Тамар. Таточка и ее не застала, Нина говорит, что нани Тамар умерла после бабушки, спустя два года. А через месяц после смерти нани родилась Таточка. И имя ей досталось бабушкино – нежное, ласковое, непривычное для этих мест – но очень красивое. Тата.