Люди, которые всегда со мной - Наринэ Абгарян

3

Вера юркнула в подъезд, боковым зрением выхватила распахнутые дверцы почтовых ящиков, крайний справа зиял чадными подпалинами боков – у нее нехорошо сжалось сердце, это был почтовый ящик тридцать первой квартиры. Она поспешила вверх по лестнице, стараясь ступать как можно тише – шаги зазвучали едва слышным шелестом по каменным, скованным холодом щербатым ступенькам, первый этаж, второй, дверь квартиры большой и шумной семьи Симоновых чернела вывороченным проемом, Вера прошла мимо, не поворачивая головы, третий этаж, четвертый, а вот и нужная дверь, цела, слава богу, и замок не выбит. Вера по привычке толкнула ее, но дверь не поддалась – раньше квартиры запирали только на ночь, но сейчас настали другие времена. Она полезла в сумку, долго рылась в кармашках, ругая себя за то, что не додумалась заранее достать ключи, быстро отперла замок, вошла в квартиру, задвинула хлипкий засов, вдохнула знакомый с детства сладковатый запах валерьянки.

– Мама?

– Вера? – Марья осторожно, не веря глазам своим, выглянула из комнаты, испуганно всплеснула руками: – Ты с ума сошла, а если бы кто-нибудь тебя узнал?

– Миша, Света и дети в безопасности. Они у Васи, в Невинномысске, – зачастила Вера, выпутываясь из пальто и скидывая сапоги.

Марья прислонилась плечом к стене, медленно сползла на пол. Вот уже несколько дней она находилась в полном неведении о сыне и его семье – по телефону не дозвониться, а до Аббаса Хата не доехать – по улицам шныряли толпы погромщиков. Кировабад давно уже жил по законам варварской, одурманенной запахом крови и легкой наживы толпы, на тот, армянский берег Гянджинки стекались беженцы с этой стороны. Марья прокляла тот день и час, когда согласилась переехать в центр города. На Шаумяна никто из погромщиков сунуться бы не посмел, а здесь, в азербайджанских кварталах, армянские семьи были беззащитны.

С того дня, как не отвечал телефон в Мишиной квартире, она не могла ни есть, ни спать. Молилась ежечасно, ежеминутно. Иногда забывалась недолгим, тревожным сном, просыпалась от любого шороха. Позавчера погромщики добрались до квартиры Симоновых. Рубик с женой и детьми уехали в Армению еще в мае, а Софья Амирамовна уезжать отказалась наотрез:

– Я заслуженный врач, они меня и пальцем не тронут, – твердила она сыну. – Останусь в Кировабаде, буду стеречь квартиру. Потом, когда все успокоится, вы вернетесь.

Позавчера погромщики выволокли на лестничную клетку Софью Амирамовну, избили ее до полусмерти, скинули во двор, а сами принялись крушить квартиру. Всё, что не смогли унести с собой, превратили в мелкую труху. Никто из соседей не рискнул заступиться за пожилую женщину – страх перед озверелой толпой оказался сильнее естественного порыва прикрыть беззащитного человека плечом. Люди сидели по домам, плотно задвинув шторы и заперев на все замки двери.

Заслышав шум в подъезде, Марья не стала терять времени. Она перетащила трехногий кухонный табурет на балкон, приставила его к перилам – так, чтобы легче было спрыгнуть вниз, когда станут ломиться в дверь. Окинула быстрым взглядом квартиру, подивилась тому, какой она стала чужой – словно отодвинулась, скукожилась, подобрала под себя ноги, подернулась паутиной. Все, что в ней так любила Марья – большие, обитые темно-зеленым бархатом кресла, старый буфет – высокий, массивный, каждая створка украшена резным орнаментом, дымчато-молочный, расписанный лилиями чайный сервиз – единственное, что осталось от мамы, – вся эта дорогая сердцу обстановка в минуту опасности мгновенно отвернулась от нее, словно отреклась. Марья забрала с верхней полочки буфета старую семейную фотографию – десятилетний Миша – худющий, высокий, со смешной коротенькой челкой надо лбом; семилетняя Вера – улыбчивая, ласковая, теребит в руках кончик длинной, не по-детски густой косы; маленький Васенька сидит боком, уткнувшись щекой в грудь Андро – фотографу так и не удалось поймать взгляд ребенка в объектив. Марья вытащила фотографию из картонной рамки, спрятала за пазуху, вышла на балкон. Села лицом к двери, перекрестилась, сложила руки на коленях. И приготовилась ждать.

– Марья Ивановна! – позвала сверху молоденькая Гюльназ Алимова. Муж Гюльназ уехал за длинным рублем на Север, оставив беременную жену на попечение родителей. Марья давно дружила с Алимовыми – буквально с того дня, как поселилась в этом доме. Мать Гюльназ, Бэла – высокая, крупная зеленоглазая красавица, часто заглядывала к ней поболтать, и они просиживали долгие вечера за кухонным столом, попивая ароматный чай из молочно-дымчатых чашечек. – Марья Ивановна, Марья Ивановна! – прижавшись большим животом к перилам балкона, звала шепотом бледная, перепуганная Гюльназ. – Я хотела спуститься за вами, но на вашей лестничной клетке кто-то вертится, боюсь – караулит. Вы не думайте, я уже решила что делать. Сейчас скину веревку, вы обвяжетесь ей, а я вас вытащу.

Марья усмехнулась.

– Иди домой, деточка. Ты же знаешь, что они делают с теми, кто помогает армянам.

– Ничего они со мной не сделают, я беременная. И потом, вы не армянка, вы русская. Сейчас! – Гюльназ поспешила в квартиру, вернулась с большими ножницами, чтобы перерезать веревку, на которой сушилось белье.

Марья сделала запрещающий жест рукой:

– Подумай о своем ребенке. Уходи с балкона!

Внизу, на бетонной панели подъездного козырька, лежала голая Софья Амирамовна – обезображенное тело старой женщины зияло страшными ранами, из ноги торчал острый край переломанной кости. Как ни старалась Гюльназ не смотреть туда, но не получилось – она скользнула испуганным взглядом по трупу, зажала рот ладонью, чтобы унять рвущийся изнутри крик, всхлипнула, замотала головой – возьми себя в руки, возьми себя в руки!

– Марья Ивановна! – позвала она еще раз.

Марья даже не ответила.

Гюльназ поспешила в прихожую, нашарила в шкафчике с квитанциями паспорта – свой, матери, отца. Распахнула настежь входную дверь, прислушалась к усиливающемуся шуму – погромщики, расправившись с тридцать первой квартирой, пошли вверх, в поисках новых жертв.

– Сюда, – позвал тот, кто вертелся перед дверью Марьи Ивановны. – На четвертый этаж!

Времени на раздумья не оставалось, Гюльназ заторопилась вниз, ступая боком и придерживая тяжелый живот обеими руками.

– В тридцать пятой квартире живут азербайджанцы, – набрав в легкие как можно больше воздуха, крикнула она вниз, в лестничный пролет.

Тот, который стерег у двери, резко обернулся, дернулся к ней, но идущий впереди погромщиков невысокий коренастый мужчина – Гюльназ безошибочно вычислила в нем вожака – поднял предостерегающе руку – стой! Гюльназ поспешно отвела глаза – она узнала впившиеся узким краем браслета в волосатое запястье погромщика золотые часы.

– Мааальчик будет, мальчик, – ворковала Софья Амирамовна и ласково гладила Гюльназ по животу – свисающий с часиков крохотный замочек щекотал натянутую до упора кожу. Гюльназ хихикала, подставляла под замочек ладонь, вертелась на гинекологическом кресле.

– Ты можешь хотя бы здесь не елозить? – шутливо отчитывала ее Софья Амирамовна.