Вадим - Светлана Сачкова

— З-з-з-з-з-з-з-з…

Вадим слушал звук собственного мозга. Электрический шум.

Пусто. Помехи.

Иногда транслировались образы из вчерашнего вечера, обросшие домысленными продолжениями.

Его стала преследовать отвратительная картина: персиковая блузка провисала под весом огромных грудей. Кажется, он где-то видел такую продавщицу.

Из кабинета он не выходил и попросил Леру никого не пускать. Во время ланча она сама без предупреждения вошла к нему с ворохом документов, встала, опершись на дверь, и молчала. Вадим медленно поднялся, приблизился и, глядя ей в глаза, закрыл дверь на замок. Лера присела: лишь для того, чтобы положить документы. Они начали аккуратно расстегивать друг на друге одежду. От Леры пахло клубникой. Она любила его — это было очевидно из вкуса ее рта, из шороха ее волос.

Когда Лера ушла, Вадиму уже не было стыдно. Запас стыда в нем весь исчерпался, и он теперь плыл во времени, не замечая полагающейся в данном случае свободы.

Придя с работы, Вадим заперся в комнате, мучительно размышляя, куда и как бы ему слинять. Но ничего не придумал.

Маша же имела планы на его счет. Она звонила ему на мобильный из своей спальни и приглушенным голосом рекомендовала выйти. После первого звонка Вадим хотел утонуть в раковине. После третьего он понял, что Маше ничего не известно, и она, скорее всего, решила предпринять кое-какие усилия в рамках пиара. Типа, сдружить их с Мариной. У Вадима даже мелькнула мысль, что случившееся накануне было спланировано: возможно, предполагалось Мариной его соблазнить. Что-то вроде проверки. Но потом он отверг эту мысль.

Через какое-то время Маша потеряла терпение: начала стучать в дверь и просовывать под нее рукописные петиции. Вадим настолько уже одурел от собственной и чужой глупости, что привел себя в порядок и спустился наконец вниз.

В столовой был накрыт стол. Лазанья, шпинат, цуккини, осьминоги, свиные уши, вино. Маша разливала вино; няня принесла хлеб. Марина, в том самом платье, спустилась, держа за руку Илюшку. Расселись. И завели беседу.

— О-о, Маша, цуккини получились великолепные! И соли, и чеснока — в самый раз! Илюшенька, тебе нравится?

— Да. Только ухо не надо!

— Нет-нет, ухо тебе не дадим. Это тетя Лена приготовила специально для твоей мамы, потому что она очень просила. Маша, вы уже попробовали?

— Лен, это просто… ну что-то с чем-то! Даже лучше, чем я ела в Испании. Обязательно мне запишите рецепт!

Хотя он теперь был уверен, что его тогда не увидели, Вадим не смотрел никому в глаза. Он не чувствовал себя вправе ощущать что-либо, кроме стыда. Теперь он уже ничего не мог сделать, ничего не мог сказать Маше. Теперь эти люди могли оставаться в доме и делать все, что им заблагорассудится.

— А как этот фильм, о котором мы говорили… как его там… Марин, вам удалось посмотреть?

— Да, да, мы с Машей ходили — очень понравился. Классный. Хотя предсказуемый. Вот, например, когда она входит в комнату… Ой, что я вам буду рассказывать — смотреть потом будет неинтересно!

— Да ничего — я сразу забуду! Я и фильмы, и книги — моментально забываю!

Когда ужин окончился, Вадим переместился с Илюшкой в гостиную. Не ощущая себя комфортно вне собственной комнаты, он не мог свободно разговаривать с сыном. Они молча сидели и катали машинки. Илюшка иногда вскидывал на него недоумевающий взгляд. Вадим обнимал его, продолжая молчать.

Внутренности его словно бы застыли. Лежали под ребрами, будто давнишние сосиски в холодильнике.

В соседнюю комнату пришла Маша; она говорила по телефону. Видимо, не зная о близком присутствии мужа:

— …И вообще, это мое авторское своеобразие. Тебе бы все как по инструкции… Секундочку… Даже когда два разных человека смотрят фильм. Один может верить происходящему, другой нет… У всех разное восприятие. Ты что — эталон?

Потом:

— Нет, ты думай, что хочешь. Ты знаешь, я уже что только не перепробовала. Что только не делала. И зависть, и ревность, и фиг знает что. Подвергла всему, что только могла придумать… Впрочем, кое-что осталось, но это, типа так, интеллектуальное развлечение…

Вадим слушал без интереса. Ему только казалось немного странным, что у Маши есть какая-то внутренняя жизнь. Она уже виделась ему пустой, словно кукла.

Ну а сам-то что, лучше?