Грустничное варенье - Елена Вернер

— Эй! Эй, подожди! — закричала она. — Стой!

И бросилась карабкаться на колокольню. Она не думала о занозах, остающихся в ладонях, о том, что трещат хлипкие прогнившие доски. В голове красной мигалкой с визжащей сиреной пульсировала только одна мысль — спасти, спасти. Лара взлетела на предпоследнюю площадку строительных лесов, не опуская глаза, бездумно, безумно, как в детстве на вышку ЛЭП, натужно гудящую под напряжением. И с замирающим дыханием заглянула на верхний ярус.

Подросток стоял на самом краю, так что носки великоватых ботинок нависли над пустотой. Одной рукой он уцепился за вертикальную стойку, а второй ловил ветер, всей растопыренной пятерней. И, кажется, совершенно не обратил внимания на Ларино появление.

— Эй-эй-эй, подожди, послушай меня, не надо… — голос у нее сел, и вышло довольно хрипло. Плечи паренька вздрогнули, он обернулся и шагнул в сторону, так что у Лары чуть не разорвалось сердце. «Лет двенадцать, совсем ребенок…»

— Стой. Не двигайся. Послушай меня… — собираясь с мыслями, она медленно выдохнула. — Что бы там ни случилось… Это же не выход. Столько людей наверняка тебя любят. Мама, папа…

Лара проклинала себя за то, что несет чушь и околесицу, как в плохом кино, вместо того, чтобы действительно сказать что-то стоящее. Но ей нужно было выиграть время и переключить внимание паренька на себя. Так что она продолжила:

— Они, наверное, волнуются за тебя. Думают, где ты гуляешь… Как тебя зовут?

Подросток не ответил. Он напоминал новорожденного жеребенка, лопоухий, с несуразно длинными руками-спичками, худыми лодыжками, белеющими из коротких штанин, и огромными, совершенно синими глазами. Выражение в них было то ли наивное, то ли отсутствующее, Лара точно не поняла.

— Меня вот зовут Лара. Мне тоже иногда приходится нелегко и грустно, но я всегда знаю, что это не выход. Все меняется, знаешь? Сегодня, кажется, все плохо, а завтра утром проснешься, и солнце светит, и вроде можно жить и справляться со всем. Что бы ни случилось. Понимаешь, о чем я?

Она говорила, только чтобы не молчать, машинально и не очень вслушиваясь в смысл сказанного. Где-то на периферии сознания мигнула издевательская улыбка внутреннего беса. Чтобы не сбиться на него, она сосредоточилась на всполохах настроений стоящего перед ней паренька. Цвета были чистые, непривычно звонкие, настоящая радуга, и на секунду Ларе показалось, что поездка с Арефьевым свела ее с ума. Не может человек задумать самоубийство и при этом испытывать такие салатовые и оранжевые чувства. Надежда? Радость? К чему это все? Лара окончательно запуталась.

— Давай спустимся? — предложила она, особо не надеясь на успех. Подросток погрустнел и взглянул с укором, как смотрят маленькие дети, когда взрослые не понимают их игр. Продолжая хранить молчание, он подошел к стропилам и проворно, по-обезьяньи слез вниз, хватаясь за перекрытия и балки. Не дожидаясь Лары.

У той спуск занял намного больше времени. Теперь, когда угроза миновала, она заметила и саднящие ладони, и головокружительную высоту, и ветер, пронизывающий высокие пролеты колокольни. Почувствовав под ногами твердь земли, Лара подавила подкатывающую тошноту.

Паренек все еще был здесь. Долговязый, нескладный, он стоял, задрав голову, и с приоткрытым ртом следил за редкими быстрыми облаками. Уголки его мягких, крупных губ недоверчиво вздрагивали, будто кто-то, дергающий за невидимые вязочки, не мог решить: растягивать ли губы к ушам или оставить в покое.

— Лара… — пробормотал он, заметив девушку краем глаза. Она с облегчением кивнула.

— А я Владик, — он широко улыбнулся, мгновенно забыв огорчение. — Мама говорит, мне туда нельзя. Но мне там нравится. Я смотрю, как летают птицы. Я тоже хочу летать, но мама говорит, я не умею. Когда я научусь, тогда, наверное, можно. Я у нее спрошу. Я смотрю на птиц каждый день. Они умеют летать. А ты?

На вид Владику было не меньше двенадцати, а судя по речи — не больше шести лет. Он говорил, неуклюже растягивая гласные и делая между предложениями долгие паузы. Лара, сообразив, в чем дело, легонько вздохнула.

— Нет, Владик, люди летают только во сне. Тебе же снятся сны?

— Космонавты. Они люди, и они летают. И еще летчики. У меня папа летчик, и я буду.

И паренек, распластав в стороны руки с широкими, уже по-мужски крупными ладонями, побежал в сторону домов, изображая самолет и громко жужжа. За ним, как распахнутый плащ, развевался шлейф чистейшего ликования.

Вернувшись к ангару Митяя, Лара снова приметила черноглазую Марину. Та крутилась возле хозяина и Егора, и мужчины были не против. Митяй стрелял глазами по аппетитной фигурке, Егор о чем-то шутил, и тогда Марина заливалась громким сыпучим смехом, вся в алом ореоле. Эта картина Ларе категорически не понравилась. Она едва сдержалась, чтобы не подойти ближе. Но что она могла сказать? Обвинить Арефьева в несерьезном отношении к ремонту? Смешно, в самом деле. «Все здесь взрослые люди, и каждый волен делать, что ему заблагорассудится», — стиснув зубы, решила Лара. Еще никогда либеральный подход к флирту не делал ее более несчастной, чем в эту минуту.

Словно стремясь ее добить, Марина быстро метнула в ее сторону беззастенчивый взгляд и шагнула к Егору, мило воркуя. Он ответил лучезарной улыбкой, той самой, что заставляет любое сердце пропускать удар. Лара сделалась почти нездоровой.

Чувствуя себя забытой и покинутой, она присела на завалинку дома Веры. Окно над ее макушкой тут же с треском распахнулось, и оттуда свесился довольный Владик. Над верхней губой белели сметанные усы, которые он слизывал красным языком:

— Приве-ет!

— Владик, а ну сядь за стол, ешь, — донесся из глубины комнаты Верин голос. Лара поднялась и заглянула в дом из-за трепещущей тюлевой занавески. Тут же заметившая ее Вера подошла ближе.

— Так Владик твой сын? — Лара посмотрела мимо женщины на паренька, за обе щеки уплетающего шанежки. Вера кивнула.

— Я видела его на колокольне, — Лара умолчала о подробностях. — Это ничего, что он туда залез?

Вера вздохнула:

— Да как «ничего»? Уже замучилась говорить… Первый раз, когда увидела, чуть не околела. А потом привыкла. Он почти каждый день там торчит, вбил себе в голову, что хочет летать. Два года прошу мужиков: не доводите до греха, разберите вы эту чертову колокольню. Кончится все тем, что сама с топором пойду…

Тут Вера внимательно взглянула на Лару, потом на ворота сарая Митяя, и ее узкие губы дрогнули:

— А из-за Маринки не переживай. Это ее обычное состояние.

— Да я и не… — начала Лара, чувствуя, как горят уши.

— Красивая баба, но отчаянная, не знаю, что хуже. Муж у нее в том году умер. С приятелем в Бараново, тут недалеко, напились паленой водки. Нет бы нашего самогончика, родного — так чужую бурду выхлебали, а там кто разберет, как ее гнали, из чего… В общем, траванулся насмерть. Год со свадьбы, ребенку их тогда всего два месяца исполнилось… А жизнь-то идет дальше. Теперь Маринка со Славиком живет, он работает сутки через трое в Канске. Надеется она совсем в город перебраться, да пока тут кукует, ждет то ли Славика, то ли кого позавидней. Так что ты на нее не злись, лучше пожалей.