Запах денег - Артур Кангин

1.

А началось все с того, что в Москве, на улице имени 1905 года, умерла весьма богатая и влиятельная старушонка, Людмила Павловна Шнырь.

Бабушка была некоронованной королевой астраханских рыбацких поселков. Добрая половина осетров и сопутствующих им черной икры отходила к ней, и ложилось на пенсионный счет московской сберкассы, а также в виде алмазов и жемчугов в специальные бронированные ящички многочисленных коммерческих банков.

И вот, померла старушка.

Конечно, жаль.

Хотя, честно говоря, и не очень.

Я ее не видел, вы ее не видели — чего же жалеть?

Но все-таки…

Жил человек и вдруг нет его.

Странно!

И надо заметить, что имелась у этой осетровой бабушки фаворитка и дьявольская любимица — обезьянка Мими.

Эта Мими, пятнадцати годков от роду, в общем-то уже довольно-таки солидная макака, таскалась со старухой, когда та еще была живая, повсюду, и к косметологу, и к диетологу, и в бассейн, и к зубному хирургу, даже в банк, и в тот, нарядившись в какую-то кричащую пастельными цветами попону, наведывалась.

Обезьянка эта, полномочная представительница джунглей, не в пример нам, дико переживала смерть своего патрона, она посыпала свою мохнатую башку землей из горшка с кактусом, корчила рожи, и горевала с неподдельной искренностью.

Но горе было не только у обезьяны.

Горевали и сыновья старухи, Володя и Федя, 30 и 38 лет соответственно отроду.

И горе их было нешуточным.

Дело в том, что сейф с завещание стоял в спальне старухи, и братья, из ложной скромности, остерегались поглядеть чего в нем, пока их маман была еще только на полпути к праотцам.

Но тут мать неожиданно отошла, страсти улеглись, чего стесняться?

Нечего!

Тем более старуха лежала в церкви и ее ревностно, за особо крутые бабки, отпевали всякие дьячки и архидьяконы. Пахло ладаном и пр. и пр.

И тогда входят Вовочка с Федюшей в мамашину опочивальню. Ласково глядят на сейф. Предвкушая, наверное, преувлекательное чтение завещания, уже внутренне похохатывают и потираю руки, и вдруг видят, что такое, их матушка, их маман Людмила Павловна Шнырь, собственной персоной, этакая некоронованная осетровая королева постперестроечной России, лежит себе в кроватке с золотым балдахином, и глядит на своих чад, то есть на Володю с Федей, пронзительными карими глазами.

2.

Я думаю, вы легко поймете чувства единокровных братьев.

Кубарем они скатились по винтовой лестнице со ступеньками из туапсинского каштана, и оказались прямо-таки в дружеских объятиях дьякона Игоря и архидьякона Михаила.

— Матушка воскресла! Караул! — молодым козликом верещал Вова.

— Провокация! — густым басом пророкотал Федя, размазывая обильные слезы по своим довольно-таки пухлым щекам.

— Спокойствие, братья-наследники! — с легкой улыбкой посвященности в высшие инфернальные сферы, сказали им служители культа. — Сейчас мы поднимемся наверх, и все, безусловно, выясним.

3.

Настало самое время сказать, что в постели баснословно богатой покойницы лежала не она сама, а всего лишь ее фаворитка и наперсница, представительница загадочного мира хвостатым макак, обезьянка Мими.

За всю свою пятнадцатилетнюю, по обезьяньим стандартам долгую жизнь, она вдоволь насмотрелась за одеванием и косметическими уловками старухи, и теперь вырядилась в хозяйкин батистовый халат, напялила на ушастую башочку ночной чепчик с рюшечками, изрядно набелила и насурьмила мордецо, потом взяла, да и запрыгнула в еще неостывшую бабушкину постель.