Зак и Мия - А. Дж. Беттс

Она открывает дверцу и заводит машину.

– Мия?

Но я стою как вкопанная.

– Ми я, залезай.

Зак не хочет меня видеть. Он просто хочет тихо выйти из игры, и я не могу его в этом винить. Будь я на его месте, я бы мечтала сорваться на Золотое Побережье и помереть там с шиком: танцевать на всех вечеринках, жрать все наркотики, до каких дотянусь, спать с незнакомцами в гостиничных номерах. К черту мир с его несправедливостью, к черту капельницы и болеутоляющие, к черту интернет с его статистикой, где все обезличено, и нет ни капли тебя, с твоей настоящей жизнью.

– Так что, едем?

– Он не поправится от того что мы приедем.

– Знаю.

– Не получится приехать и все своим приездом починить.

– Да. Но можно приехать просто так. Держи-ка, будешь штурманом.

Она протягивает мне старый атлас, и я на время могу сосредоточиться на дороге, выстраивая зигзаги от одного района к другому, выбирая лучший путь до поворота на Олбани. Здесь машине приходится поднапрячься, потому что дорога идет в гору. Город тает вдали в зеркале заднего вида.

– Я не хочу туда ехать.

– Понимаю.

Я откладываю атлас. Мы не свернем с этой дороги еще часа четыре.

– Выходит, она вернулась? Лейкемия?

Мама кивает.

– Когда его положат в больницу? – эгоистичный вопрос, но если его опять отправят в Перт, то я смогу навещать его, когда захочу.

Мама не сводит глаз с дороги.

– Не факт, что его положат.

На скорости чувствуются все неровности дороги. Окраины шоссе перетекают в заросли кустарников, а кустарники превращаются в отчаянно зеленые пастбища с овечками. Мы проносимся мимо яркожелтых полей, засеянных рапсом. Из окон машины мир выглядит идиллией, набором слащавых планов для календаря.

Но кое-где из безупречных деревьев выпархивают темные птицы. И я знаю, что даже среди красоты есть, чего бояться.

Приближаясь к городу, мы снижаем скорость со 110 до 90, до 60. Мы минуем несколько домов с прилавками, где продают фрукты, агентство недвижимости и фаст-фуд. Место кажется знакомым, но я вспоминаю его, только когда мы подкатываем к зоне заправки. Здесь я сказала парню на кассе, что на меня напала акула. Здесь мы с Заком покупали роллы с курицей.

Мама заправляет машину.

– Ты когда-нибудь пробовала ролл с курицей? – спрашиваю я.

– Еще бы. Я раньше здесь работала.

– Здесь?

Я оглядываюсь. Вокруг – ничего, кроме заправки с четырьмя колонками. По соседству – кирпичный завод, через дорогу – посадки.

– Здесь раньше не было самообслуживания. Машины заправляли сотрудники.

– А как вышло, что ты работала на заправке?

– Она принадлежала моим родителям.

– Вот эта самая заправка?

– Я выросла здесь. Наш дом был прямо за углом.

– Ты никогда мне не рассказывала.

– Я рассказывала.

Если и рассказывала, я правда могла не запомнить. Биографии меня раньше никогда не интересовали.

Насос пыхтит, и мама смотрит на цифры, которые отсчитывают тик-тик-тик. Сколько раз она вот так наблюдала за мелькающими столбиками, прислонившись к машинам?

– Здесь я встретила твоего отца.

Я отрываюсь от машины, чтобы получше разглядеть эту бензоколонку с ее грязью, вонью и внезапной исторической значимостью. Неужели так выглядит точка отсчета всей моей жизни? Колонка номер два, неэтилированный бензин?

– Я его тут только встретила, – уточняет мама. – Зачали мы тебя километров за двадцать отсюда. Несколько недель спустя. У реки.

– Это уже слегка перебор с деталями.

– Ты сама спросила.

– Ничего подобного. А кем он был?

– Я же рассказывала.

– Расскажи еще раз.

– Его звали Крис. Он работал в Перте продавцом. Приехал в «Магне», попросил заправить на двадцать баксов. Когда он опустил стекло, в машине играли Silverchair, и он заметил, что я им подпеваю, пока я протирала ему лобовое. Он даже оставил мне доллар на чай.

– Ты даже помнишь, какого цвета была машина?

– Красная.

– А какого он был роста?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто я выше тебя. Он был высокий?

– Не особо. Пожалуй, нет.

– А дальше? Он попросил твой номер мобильного?

– У нас не было мобильных. Он вернулся через неделю и заправился здесь, – она кивает в сторону колонки номер три. – В тот раз он слушал Pow-derfinger.

– А потом?

– Потом он приехал еще раз. И еще.

– Он тебе нравился?

Мама отпускает рычаг, и тиканье замирает. Она вешает его на крючок, закручивает крышку и медленно оглядывает колонку, как будто это он, все восемнадцать лет назад.

– Я думала, что он мой счастливый билет.

– А что оказалось?

– А оказалось, что счастливый билет – это ты.

Мы покидаем заправку и проезжаем по главной улице города. Минуем забегаловку с бургерами, супермаркет, мясную лавку, газетный киоск и парк. Знаки, указывающие на школу и больницу. Ряд домов у шоссе. Не хотелось бы мне тут жить.

Я пытаюсь представить маму в школьные годы, как она веселится с подружками в парке, рассказывает про парня на «Магне» – крутая тачка по местным меркам. Пытаюсь представить, как она выглядела. В короткой форме, пьет колу через трубочку, произносит слово «крутая».

Здесь каждый угол – призрак ее прошлого. Мама ведет неспеша, будто тоже их видит и разглядывает.

Она еще замедляет ход и останавливается у булочной. Я иду следом за ней по тротуару и ныряю за пластиковые полоски, которые служат вместо двери. Стоит сильный запах дрожжей.

– Да ну, все поменяли, – говорит она разочарованно. – Здесь раньше раскладывали пончики с джемом на подносах.

Пончики теперь лежат на витрине: маленькие, с глазурью и цветной присыпкой. Я бы от такого не отказалась, но мама заказывает какой-то тортик с миндалем.

– Мы каждый день его заказывали после школы, – рассказывает она.

– И что, никто не растолстел?

– Бонни всегда была худющая, как щепка, а вот у Клэр были внушительные формы.

Я несу пирожные и айс-кофе за столик и стряхиваю крошки с клеенчатой скатерти.

– Можем взять все в машину, – предлагает мама. Но я качаю головой. Спешить некуда. Во сколько бы мы ни приехали к Заку, итог будет один. Если честно, я вообще жалею, что мы едем.