Дегустация Индии - Мария Арбатова

Пока шли длинной дорогой мимо пересохших и потрескавшихся как губы водоемов для фонтанов, выбеленный на солнце мавзолей приближался, надувался, рос и нависал. Я с тоской вспомнила о хламиде из натурального шелка, специально купленной для него и забытой в машине, но не стала переоценивать ее дееспособность на такой дикой жаре.

При сближении Тадж Махал казался не таким строгим, как на открытках, а мягким и съедобным, как изделие из пастилы или торт-безе. Как всякий солидный торт, он стоял на постаменте из того же безе, и все международное многолюдье могло взобраться на постамент по безумной лестнице без перил.

Движение по лестнице напоминало эскалатор во время пожара в метро. Толпа, идущая вниз, сочувственно улыбалась толпе, идущей вверх, потому что вторые думали, что им сейчас жарко, но первые знали, что жарко будет, когда лестница закончится.

В движении участвовало много пожилых, беременных и инвалидов, они уставали и иногда садились на ступеньки, а остальные бережно обходили их. Не то чтоб лестница была высока, как, например, в храме Гауди, просто было слишком жарко. Даже для индийцев, хотя они говорили, что уже осень и что скоро начнется зима и хлынут западные туристы.

Взобравшись на постамент, мы оказались в «городе обуви». Люди разувались, чтобы зайти в Тадж Махал. Людей были тысячи, и было непонятно ни то, как они пройдут босиком по раскаленному белому мрамору, ни то, как потом найдут свою пару сандалий в этом обувном Вавилоне.

Нам дали ярко-синие целлофановые бахилы на поживших резиночках. Обилие индийцев в белом, западников в бахилах и накрахмаленных стен Тадж Махала стало напоминать больницу. Пока, встроившись в медленный хвост гигантской змеи из посетителей, мы двигались ко входу, экскурсовод трындел «таджмахальскую лавстори».

Если вы ее не знаете, вот она... Великий Шах Джахан влюбился в свою жену еще в начале XVII века, будучи принцем. Несмотря на изобильный гарем, полагающийся ему по штату, Шах Джахан не желал ни одной женщины, кроме любимой жены. Словно предчувствуя скорую разлуку, он не расставался с супругой ни на час, и беременная Мумтаз сопровождала его с караваном прислужниц даже в военных походах.

Когда Шах Джахан поднял мятеж против отца и потерпел поражение, Мумтаз отправилась с ним в ссылку. Она родила восемь сыновей и шесть дочерей и вскоре после рождения последнего ребенка умерла. Шах Джахан хотел после этого покончить с собой. Он поседел, сидя у гроба любимой. Мумтаз перед смертью попросила мужа больше не жениться и построить мавзолей ее имени.

Шах Джахан объявил в стране двухлетний траур: были запрещены праздники, танцы, музыка, даже свадьбы справлялись по-тихому. Он начал строить мавзолей, который должен был стать символом сказочной красоты покойной жены.

Больше двадцати тысяч человек, включая лучших зодчих Персии, Турции, Самарканда, Венеции и самой Индии, трудились над усыпальницей двадцать лет, что практически разорило страну. Стены выкладывали сердоликами, бирюзой, ляпис-лазурью, кораллами, жемчугом и малахитом, внутренние ширмы сделали из чеканного золота и украсили драгоценными камнями.

Говорят, что под финал строительства главному архитектору отрубили руки, чтобы он не мог повторить это чудо. Очередная близость русско-индийского менталитета – создателям храма Василия Блаженного вроде выкололи глаза.

Напротив Тадж Махала, на другом берегу реки Ямуны, Шах Джахан запланировал построить мавзолей из черного мрамора для себя и соединить усыпальницы черно-белым ажурным Мостом вздохов! После окончания Тадж Махала он переключился на вторую стройку века. Однако казна опустела, государственные дела были заброшены, народ беднел и бунтовал.

В это время его сын Аурангзеб расправился с братьями и захватил власть. Разогнал зодчих и камнерезов, сровнял с землей начало второй стройки, заточил отца на десять лет в угловую башню крепости в Агре, оставив ему нескольких слуг, запретив пускать к нему друзей и давать книги. Шах Джахан оплакивал троих сыновей, убитых Аурангзебом, и смотрел в окно на другую сторону реки на памятник своей любви, пока не ослеп...

Сын любящей четы Аурангзеб создал мощную державу, выиграл множество войн, стер с лица Земли сотни городов. Однако все равно остался в памяти человечества не как грозный воин, а как дитя великой любви. Он приказал тайно ночью перенести тело отца в Тадж Махал и без почестей захоронить возле матери.

В 1665 году послы царя Московии Алексея Михайловича в государстве Великих Моголов Ф. Нарбеков и В. Ушаков сообщали на родину: «Старого-де, государь, Джеган-шаха сын ево... отца своего с царства изгнал и, поимав, посадил в золотую клетку за крепкой караул, а братью-де своих родных – одного убил до смерти, а другого ослепил, а третей-де побежал и на море утонул».

Насколько светла и воздушна воплощенная в белом мраморе любовь Шах Джахана, настолько же сумрачен и напряжен Тадж Махал внутри. Инкрустированные саркофаги стоят в нижнем, сводчатом зале, и свет проникает сюда только через дверной проем и узкое окно над ним. В полумраке по кругу плывет толпа людей, каждую компанию сопровождает перекрикивающий конкурентов гид.

При каждом удобном случае он подсвечивает кусок стены фонариком, и в утопленной в темноте красоте сквозь стену идет молочный луч, в котором играют драгоценные камни.

Архитекторы не рассчитывали на толпы посетителей и строили мавзолей с акустическим фокусом, в котором всхлипы и вздохи у гроба взлетали бы и множились у макушки купола. Вопли гидов и перешептывания туристов превращаются внутри Тадж Махала в такой грохот, словно за стеной сражаются пехота, конница, артиллерия и боевые слоны.

Сначала неосознанно ищешь источник звука, потом, потрясенно найдя, умолкаешь, но от этого не становится тише. Духота при этом такая, что легко впасть в мистический транс от кислородного голодания. Все вяло кивают экскурсоводам и обмахиваются чем попало. Неутомимы только дети, у которых возле саркофага происходит то ли бросание, то ли доставание монеток...

Выйдя на улицу, на которой еще жарче, все туристическое женское население, поднимая голову к парящим куполам и покрытым ажурной резьбой минаретам, говорит или думает на всех языках мира одну и ту же завистливую фразу: «Во как некоторые своих баб любят!»

Снова попав в раскаленную духовку дня, мы завернули за спину мавзолея, отбрасывающую тень, и дружно разлеглись на мраморе комнатной температуры, уже ни секунды не думая о насыщающей ее микрофлоре. Все, кроме Ранжаны и профессора Кумара, судя по внешнему виду, были близки к тепловому удару.

Но это вам не Запад с его тентами, автоматами с прохладной водой и кондишенами. Здесь перегревшийся человек может только довольствоваться созерцанием пересохшего русла Ямуны. Да и выглядит он так же глупо, как индиец в России, жалующийся на ежегодное выпадение снега.

Мы лежали на мраморе усыпальницы – в Индии это никого не озадачивает, люди там все время сидят и лежат на земле, – а Ранжана пыталась нас мобилизовать словами о том, что рано стемнеет и мы не осмотрим брошенный город Акбара. Но информация уже плохо оседала на расплавленных мозгах.