Очень странные увлечения Ноя Гипнотика - Дэвид Арнольд

– Боюсь, прямиком в список твоих перемен. Ничего такого не было и в помине. – Алан умолкает и греет дыханием замерзшие руки. – А кстати, тебе это не приходило в голову?

– Что именно?

– Параллельная вселенная.

У меня перед глазами возникает листок в темноте ящика стола, где значится список из четырех пунктов под заголовком «Объяснение ЧЗХ».

– Типа, да.

– И?

– Вряд ли.

– Ясен пень, объяснение из ряда вон, но сама возможность существует, верно?

Вскоре после написания «Краткой истории» о рождении слова «мультивселенная» я кое-что понял, и теперь такое объяснение, хоть и не полностью исключенное, стало казаться мне очень маловероятным.

– В каком году «Кабс» выиграли мировую серию?

– Думаю, в шестнадцатом.

– А сколько лет прошло со времени их предыдущей победы в мировой серии?

– Не знаю, лет триста?

– Что случилось одиннадцатого сентября?

Алан молча посылает мне выразительный взгляд.

– А президент Соединенных Штатов у нас сейчас…

– Умоляю, Ной. Не заставляй меня называть его фамилию.

– Вот именно.

– Ты к чему?

– К тому, что все перемены связаны со мной. Вряд ли параллельные вселенные так устроены, что мой пес, который раньше еле ползал и гадил через два шага на третий, теперь способен одним прыжком перемахнуть через небоскреб, а «Кабс» по-прежнему не могут выиграть хотя бы раз в сто восемь лет.

– Думаю, ты ошибаешься.

– Я проверял, сто восемь.

– Да нет, – говорит Алан, – я про твою логику. Я не очень много знаю про… ну ты понимаешь…

– Квантовую теорию?

Алан кивает и продолжает:

– Но твое умозаключение отрицает опыт мистера Элама, Филипа Пэриша, исчезающей дамы…

– Исчезающей женщины, – поправляю я.

– Пусть так. Ты вообще ничего не знаешь о происхождении своих странных влечений. Ты только и пытаешься найти в них соответствия с тобой и твоей жизнью, но врубись: у них есть и собственная жизнь. Может быть, им приходится иметь дело с такой же лабудой, но ты об этом не знаешь, потому что не знаешь их самих.

– Пенни не изменилась, а ее я знаю.

Алан делает паузу; потом:

– Точно знаешь?

Я буквально вижу, как сестра пьет макиато и сетует, что родилась не в ту эпоху.

– То есть, по-твоему, мы – я, Пенни, мистер Элам, исчезающая женщина, Филип Пэриш, призрак Милы Генри – всей компанией случайно провалились в кротовую нору и оказались в параллельной вселенной?

– Я только хочу сказать, что тебе кажется, будто перемены вертятся вокруг Ноя Оукмена. А если нет?

Алан прав. Откуда мне знать, что исчезающая женщина не переменилась, или Филип Пэриш, или Мила Генри? Ниоткуда. Я взял лишь известные мне факты, их пересечения с моей жизнью – видео, фотографию, рисунок, – и сжал неведомые хитросплетения человеческих личностей до уровня одноклеточных организмов.

С тем же успехом я могу предположить, что у мистера Элама на камине стоит урна с пеплом любимого ручного носорога.

Я все еще размышляю над вопросом Алана, когда мы подъезжаем к гостинице. Мистер Элам и сегодня не вышел на прогулку, что неудивительно. Я глушу мотор, и с полминуты мы просто сидим в холодной тишине.

– И? – Алан дует на ладони, стуча зубами. – Звоним в дверь?

Не знаю, существуют ли другие миры – миры, где Алан замутил с Леном Ковальски, где жена мистера Элама не заболела раком, где я не пошел за Ротором в ту ночь. И пусть мне не случится испытать возможности моих бесчисленных зазеркальных жизней, я знаю, какие возможности имеются в этой.

– Ну, Алан, чего застрял?

62. потоп

– Забыл предупредить, – шепчу я, нажимая на кнопку звонка, – он любит бурбон.

– Кто?

– Мистер Элам, кто же еще!

– Очень кстати, поскольку я тоже люблю бурбон.

– Серьезно, если мы сегодня попадем внутрь, он будет поить тебя бурбоном, пока под стол не свалишься.

– Мило. Давай накидаемся и хорошенько обсудим кротовые норы. Пространственно-временные конвенции, фантомные теории, все дела.

– Квантовые, Алан. Теории квантовые. А пространственно-временные – континуумы.

– Обожаю, когда ты лопочешь по-ботански, йо.

Дверь открывается, и пожилая дама с длинными серебристыми волосами, большими сияющими глазами и негасимой улыбкой на лице спрашивает:

– Что вам угодно?

Ко всему прочему, женщина лучится юностью похлеще большинства моих сверстниц, вместе взятых.

– Здравствуйте, – говорю я. – Я только… я хотел узнать насчет мистера Элама.

– Вы тот молодой человек, который гуляет с ним каждый день. Спасибо вам. – Она поворачивает голову в сторону лестницы, а потом говорит мне: – Мистер Джордж нуждается в компании куда больше, чем он полагает! – Дама выразительно округляет глаза и поясняет, понизив голос: – Он не в духе. Как обычно в такое время года. Заходите-ка внутрь, согрейтесь и выпейте чаю. У меня найдется любой сорт, кроме сатанинской смеси под названием «эрл грей».

Я узнаю ее голос: это она приветствовала мистера Элама, когда мы с ним вошли в гостиницу в понедельник. И снова, когда я ступаю в тепло фойе «Амброзии», старые ковры, резные деревянные панели и далекое потрескивание камина обволакивают меня, точно видавший виды, но уютный плед.

– Так у него все в порядке? – спрашиваю я.

Смех у дамы такой же выразительный, как и глаза.

– Я бы не сформулировала таким образом, но да. Мистер Джордж в своем обычном порядке. Кстати, меня зовут Амброзия.

Мы с Аланом в свою очередь представляемся, после чего мисс Амброзия провожает нас в гостиную (где и потрескивает камин), а сама удаляется на кухню за чаем.

– Тут прямо как… – Взгляд Алана скользит по комнате: пасторальные картины в золотых рамах, кофейный столик темного дерева, напольные часы с маятником, всполохи огня в огромном камине.

Я тоже чувствую глубинный инстинктивный порыв, три слова, которые прочно впечатались в детскую психику: «Ничего не трогай».

Мисс Амброзия возвращается с подносом и ставит его на кофейный столик. У меня смутно мелькает воспоминание о моем предыдущем чаепитии: мокрый пакетик на ниточке, несколько горьких глотков, и дело с концом. Но нас явно ожидает опыт совершенно другого сорта, почти ритуал. На подносе теснятся блюдечки, ситечки, несколько чайников и маленькая коробочка с листьями (никаких пакетиков и ниточек), и едва я начинаю волноваться, что мисс Амброзия нас разыгрывает, как она говорит: «Заваривается четыре минуты», ставит таймер на наручных часах и улыбается нам через столик.