Что гложет Гилберта Грейпа? - Питер Хеджес

— Гилберт? — повторяет Эллен снова и снова и только после девятого раза переходит к сути. Девять раз — фигня, у нее рекорд — четырнадцать.

— Ближе к делу, Эллен, — намекаю я.

— Посмотри на меня.

— Чего я там не видел, — говорю я, а сам смотрю сквозь окно на задний двор, где за столом все еще сидит Эми.

— Гилберт? Посмотри на меня. Гилберт? — В повторении моего имени Эллен заходит на второй круг.

Я резко поворачиваюсь:

— ЧЕГО НАДО?

Эллен чуть натягивает уголки рта; мой тон ее, конечно, ошарашил, но, добившись зрительного контакта, она просияла. Хлопая ресницами, шепчет:

— Иисус и я — мы тебя любим.

Застала меня врасплох. И пока я раздумываю над ответом, она берет большую миску, высыпает в нее хрустящие колечки и щедро заливает молоком, вставляет туда большую салатную ложку и относит маме в столовую.

— Эллен, как мило с твоей стороны. Ты ведь любишь свою мамочку, правда, Эллен?

— Да, мама, люблю. Иисус тоже.

Я слышу, как ложка ударяется о стену. Мама запустила ею в Эллен. Но промахнулась.

Смотрю в окно и по изгибу спины Эми заключаю, что состояние моей сестрицы приближается к состоянию нашей садовой мебели. О царящей в семье идиллии можно судить по внешнему виду столика для пикника. Наше семейство собственноручно подписало себе обвинительный приговор. Все потрескалось и отходит слоями. Мы гнием.

Выйдя через заднюю дверь, я пересек наш двор и остановился в добрых пяти футах от Эми:

— Пойду поищу нашего клопа, хорошо?

Эми не реагирует, но я-то знаю, что мой поступок переключил ее установку. Больше всего ее расстраивают такие моменты, когда она понимает, что ведет войну в одиночку. Иду в обход дома к своему пикапу, не озвучивая того факта, что Эллен, может, родилась заново. Сама скоро догадается.

Заводя машину, размышляю: не пытается ли Эми выбросить из головы Маффи так же усердно, как я пытаюсь стереть из памяти Бекки.

Дебила нашего нигде нет, о чем я и сообщаю Эми по телефону, придя на работу.

— На водонапорную башню ездил?

— Его там не было. Но ты не волнуйся — скоро объявится.

— Все не слава богу! — говорит Эми. — Опять нам разруливать эту тему с водой.

— Нет, он уже большой, с ним все будет в порядке. Вечером он снова примет ванну, ну или я вместе с ним залезу. Все будет хорошо, Эми.

— У меня сил нет по новой разруливать эту тему.

Вешаю трубку — поговорили. Пока я борюсь с фартуком — сзади никак не завязать, — мистер Лэмсон кричит:

— У тебя все в порядке?

— Все отлично, — отвечаю я.

Он возвращается в свой кабинет, а я бормочу себе под нос:

— Все вообще в шоколаде. У меня в наличии: мать, готовая заглотить собственную руку, дай только ей побольше соуса для барбекю; старший брат-мудозвон и потаскуха-сестра, сдернувшие из этого города; младшая сучка-сестра, которая, по всей вероятности, прошлой ночью совокуплялась с Иисусом; неуклонно жиреющая старшая, которая заслуживает приличного мужика, и братец-дебил, который, надо полагать, решил немного поиграть в прятки и снова будет шарахаться от воды.

— Что-что, Гилберт? — Из кабинета высунулась голова мистера Лэмсона.

— Ничего, сэр.

— Я слышал. Ты что-то говорил. Гилберт, ты же знаешь: я открыт для диалога.

— Да я, собственно, о том, что вы правы, мистер Лэмсон. Жизнь…

Тот смотрит на меня озадаченно.

— Жизнь готовит нам прекрасные сюрпризы. Самые невероятные, самые удивительные сюрпризы. Это все, что я хотел сказать.

— Молодец, сынок. Так держать.