Лето, бабушка и я - Тинатин Мжаванадзе

Наступило очередное лето, и мы тяжело вздохнули.

Летом у нас спокойной жизни не было.

Маму каждый год приглашали в приемную комиссию, и если кому неизвестно, то любой нормальный человек на ее месте трогал бы от счастья небо — непыльное хлебное место.

— Нас кто-то проклял — чтобы ты жил на одну зарплату, — грустно шутил папа, но даже эти невинные шутки повергали мою честную неподкупную маму в шок.

— И кого я вырастила, — рассуждала бабушка, кладя трубку после очередного умоляющего звонка абитуриентки, поступавшей на биофак.

— Пусть подготовятся, все знают, что я никого не режу, — пожимала плечами мама.

В этот период наш дом осаждали, как крепость Масада: на подступах к дому, в подъезде, возле входной двери, в телефоне, в окнах, в кастрюлях, в утюге — везде, просто везде змеились родители, жаждущие дать своему ребенку высшее образование!

— Меня нет дома, — предупреждала мама, и мне приходилось нагло врать и изворачиваться в ответ на прямой вопрос: а мы только что видели, что калбатоно[33]Нино вошла в дом, куда же она делась?

— Она ушла к соседке, там давление высокое, и до вечера не придет, — пританцовывала я возле телефона.

После экзаменов вся семья снимала маски и бронежилеты, валилась без сил и выдыхала.

…Как-то раз именно в пост-экзаменационную пору пришел к нам какой-то дядя — пунцовый и с красивым свертком.

Вы помните, какую ценность представляли при совке полиэтиленовые пакеты с картинками — это был атрибут шикарной жизни, их с трепетом аккуратненько складывали в бельевом шкафу, носили их вместо пляжных сумок, а в особых случаях дарили, вложив в них подарки — и ценность пакета была ничуть не меньше ценности содержимого. А еще советские люди собирали коллекции импортного мыла… Но сейчас не об этом.

…Так вот, дядечка держал в руке такой соблазнительный глянцевый супер-пупер-разымпортный пакет с ковбойской девушкой, что от восторга я утеряла способность соображать и только представила себе, как я положу в этот пакет ноты и пойду на музыку, и все будут на улице смотреть, какая я крутая.

Как сомнамбула, я утвердительно кивнула, что, мол, калбатоно Нино дома, и пошла как привязанная провожать гостя до светлейшей. Повинуясь немому приказу, мы с бабушкой синхронно вышли из гостиной и заняли подслушивающие позиции в спальне.

Все началось очень миленько.

Дядечка рассыпался в глубочайшем почтении, и высочайшем уважении, и нижайшем чем-то там (мы не расслышали), представился отцом абитуриентки М. и выразил семиэтажную благодарность за удачное поступление дщери на заветный биофак. Мама холодно сказала, что девочка была превосходно подготовлена и поступление — целиком ее собственная заслуга.

— Ишь, заливает, — нетерпеливо прошептала бабушка. — Интересно, что в пакете? Пеньюар, может? Тебе в приданое положим…

— Фу, — обиделась я. — Он же чужой дядька, разве можно белье преподу дарить? Может, бамбанерка[34]? А я как раз шоколад терпеть не могу…

— Ну да, тебе лишь бы сулугуни в день три раза трескать, — съязвила бабушка.

Происходившее за стенкой интересовало нас до изнеможения, поэтому прения прекратились и продолжилось прослушивание.

Дядечка холода в мамином голосе не почуял, зато на похвалу своему чаду отреагировал так бурно, что чуть не рухнул на колени с готовностью жевать паркет, однако был приведен в чувство вопросом: дело у вас какое, мол, дорогой товарищ?

Товарищ, судя по мычанию и блеянию, был в сильном смятении и не мог разродиться.

— Нет, тут не пеньюар, — в раздумье сказала бабушка. — Тут дело посерьезнее будет!

— Деньги?! — прошептала я с надеждой, наши глаза встретились — о, как мы поняли друг друга!!!

Дядечка разливался так витиевато и сложно, что в суть его речи въехать без переводчика нечего было и надеяться. Что-то насчет неземных достоинств калбатоно Нино мы усекли, и что он никак не может оставить эти достоинства без награды, и что он в курсе относительно ее кристальной честности, и что его семья будет в страшном горе и сделает коллективное харакири, если…

— Там, наверное, рублей двести, — примонтировавшись ухом к двери, предположила бабушка.

— Какие двести?! Все триста! — Моя версия казалась мне верхом наличности в человеческих руках. Я пустилась распределять финансы: — Первым делом купим мне велосипед и джинсы…

Бабушка послала мне уничтожающий взгляд:

— Как раз для твоих штанов и будет твоя мать продавать свое достоинство!

— А для чего же еще? — обиделась я.

Бабушка со вкусом стала загибать пальцы:

— Во-первых, сделаем ремонт…

Тем временем дядечка так замучил маму диким количеством невнятных фраз, что та решилась прервать его более решительно и призвать к действиям: что надо-то, говорите!

— …на ремонт все равно не хватит, — с жаром отвоевывала я долю в семейном бизнесе, — а так хоть меня прилично оденете!

Бабушка скептически спросила, сколько эта приличная одежда стоит:

— …хотя девочка в штанах — какие уж там приличия…

— Двести пятьдесят, — без запинки ответила я. — Джинсы «Левайс». Только самые клевые.

И пожалела о том, что сказала, потому что сначала у бабушки закатились глаза, и она стала ловить воздух, потом выпала челюсть, а потом рука по привычке потянулась к моим косам, и полились всякие ругательные пассажи:

— Ты же в девках состаришься, дура, хоть не скажи нигде такую глупость! Господи, да на такие деньги год жить можно! Ладно бы рублей десять, а то — двести пятьдесят! Да тебя свекровь в порошок сотрет, если она у тебя будет, конечно…

Ловко уворачиваясь от бабушкиных цепких пальцев, я зашикала, потому что обстановка в гостиной накалилась. Судя по всему, несчастный дядечка покаялся-таки в том, что его делегировали с миссией вручить калбатоно Нино пошлую и банальную денежную благодарность — мизерную! мизерную! — и он надеется, что его правильно поймут, потому что иначе ему не жить.