Лето, бабушка и я - Тинатин Мжаванадзе

— Конечно, знаю, — возмущенно вырвалась я, — мы туда мяч сколько раз забрасывали!

— А ту женщину знаешь?

— Как зовут, не знаю, а так — как раз она мяч и кидала обратно.

— А почему не знаешь?

— Здрасте! Никто не знает, вот почему. А ты знаешь?

— И я не знаю. Теперь слушай меня внимательно. Она — прислуга.

Я поразилась настолько, что утратила дар речи, а это из ряда вон.

— Мы же в Советском Союзе живем, дидэ! Ты что-то путаешь! У нас никаких прислуг быть не может! Там что, другая страна, что ли?

Бабушка начинала сердиться.

— Лишь бы языком молоть, в голове пусто, как в горшке, потому и гремит! Ты хоть понаблюдай за ней немного, и выводы сделай!

Двор был в самом деле какой-то несоветский. С нашего четвертого этажа виден кусок роскошного дома и зеленых зарослей. Та женщина, про которую говорила бабушка, сухая и коричневая, одетая в серые тряпки, с самого утра бегала и что-то делала: то кормила собак, то поливала клумбы водой из шланга, то скребла машину.

— Ладно, допустим, прислуга, — нехотя согласилась я. — А при чем тут замужество?

Бабушка пошла к тахте и снова взяла тазик.

— Да ни при чем. Она их дальняя родственница, этих врачей, — сказала она. — Ее взяли из деревни — сирота, образования никакого, семьи своей нет. Думаешь, эти люди такие плохие и ужасные? Вовсе нет. Они образованные, известные врачи, многого добились в жизни, ни у кого ничего не украли же. Им эта тетка и не нужна, ну что за работа такая — газон поливать?

— Но она же целый день бегает, — возразила я: социальное неравенство вызывало в моей душе острейший протест и желание бросать бомбы.

— Бегает, — буркнула бабушка. — Их собака тоже целый день бегает, и толк есть — вор туда не зайдет. Но что с ней будет в старости? Кто о ней позаботится? Родила бы ребенка хоть для себя, хоть без мужа, и вырастила. Самый благодарный труд — вырастить ребенка.

— Дидэ, ты рассуждаешь как-то странно! По-твоему, женщины только рожать должны? И если ребенка можно рожать без мужа, то зачем тогда вообще замуж выходить?

— Ничего ты не поняла, — вздохнула бабушка. — Она одинокая, понимаешь ты или нет? Одному выживать трудно. У нас говорят: одинокого человека и за столом жалко.

Вечером в остывающем дворе по кругу с журчанием носились ласточки, и мы собрали футбол на скорую руку.

— Ты — на ворота, играть не проси, — неумолимо отрезал кузен.

Мяч я отбила, Паата долбанул по нему второй раз, и тот, закрутившись, перемахнул через высокий бетонный забор.

— Который раз! Это тебе волейбол, что ли?! О-о-о, опять она на меня собаку спустит!

— Я пойду. — Любопытство толкало меня без определенной цели.

Женщина распахнула ворота и посмотрела на меня глубоко сидящими темными глазами.

— Мяч надо? — спросила она без улыбки, но и без злости, скорее — равнодушно.

— Простите, пожалуйста, мальчики меня послали, сами стесняются. — Бурачный цвет пополз от шеи к ушам.

Женщина молча скрылась за воротами, я же, вытянув шею, пыталась разглядеть двор в щелочку. Были видны красивые плитки, пальма, цветы и кусок лестницы. Там была явно странная жизнь.

— На, держи, — протянула женщина мяч.

Мой взгляд невольно скользнул вниз, на ее худющие ноги. Она была обута в простые резиновые калоши, которые были ей велики.

— Простите, — еще раз буркнула я.

— Ты на ворота встанешь или нет? — окликнули меня мальчишки.

— Все, не буду, устала, — махнула я рукой и пошла на скамеечку.

— Вот и играй с девчонками, чуть что — устала! — поддел меня кузен, но уговаривать не стал.

Как-то раз, идя за хлебом, я столкнулась с выходящей из ворот хозяйкой: дородная смуглая тетка сверкала бриллиантами и надвое расчесанными волосами цвета воронова крыла, а прислуга держала собаку.

— Не давай ему куриные кости, сколько раз тебе говорить. — Хозяйка не глядя защелкнула сумочку и вытерла виски кружевным крахмальным платочком. До меня донесся неземной аромат.

Я буркнула «здрасте» и пронеслась мимо, успев заметить, что худая женщина удивленно на меня глянула.

Деревянные ворота захлопнулись. За ними все-таки была странная, непонятная мне жизнь.