Обитель милосердия (сборник) - Семён Данилюк

Чувствовал себя Илюша Карась не так чтоб в полном порядке. И хоть на вчерашнем пикничке, вопреки Оськиным настояниям, был воздержан до неприличия, какая-то общая омерзительность все-таки проявлялась. Может, причина в той стопке фруктовой эссенции, что под видом вишневой настойки ввернул-таки в него предприимчивый негодяй и виртуоз порнографического анекдота Стас Саульский? Оченно даже может быть. Хорошо хоть сегодня не операционный день.

— Илья Зиновьевич! Там эти пришли. Шохины.

Всех находящихся в здании клиники Таисия Павловна Воронцова беспощадно рассекала на две неравные части: «наши» — и голос ее с изрядным вкраплением металла, обращаясь к людям в белых халатах, трогательно побрякивал, — и «эти». «Этих», естественно, было больше.

С момента ее перевода из гинекологии Карась невзлюбил старшую медсестру. Чувство это, как и положено руководителю, он добросовестно пытался подавить и уж во всяком случае не выказывать, тем более что поначалу оно воспринималось лишь как естественная реакция интеллигентного человека на неприкрытую угодливость. Но было в этой неприязни и что-то неосознанно-личное, а потому беспокоившее. Обнаружил он причину совершенно случайно. Как-то, задержавшись в кабинете, услышал на другом конце засыпающего отделения неприятные, саднящие звуки, живо напомнившие ему день похорон матери, когда под порывами кладбищенского ветра вот так же дребезжали жестяные листья на могильном венке. Выскочив в коридор, он увидел на другом его конце Воронцову, с аппетитом разносившую провинившегося больного.

— Благодарю. Пригласите.

Освободилось два места: умершего накануне восьмидесятилетнего старика и в палате для инвалидов войны, или — с ехидной «подачи» ординатора Тёмушкина — в Ставке Верховного главнокомандования. Сейчас в двухместной Ставке в одиночестве долеживал директор лесоторговой базы.

Правда, туда планировался Саульский, у которого месяц назад Карась не без злорадства обнаружил камни в почках, но место Стасу понадобится только после возвращения из заграницы. Так что в общем-то можно Шохина запустить и в Ставку. Но Динка тоже хороша, стервозина. Звонарнула между делом: Илюшенька, лапочка, положи — хороший человек. И — с концами в Сочи. А чем хорош, через кого хорош?

— Разрешите? — Их было двое: пожилой, в приличной югославской «тройке» мужчина, худощавое, в крупных родинках лицо которого было перетянуто морщинами, как опечатанная сургучными печатями бандероль, и настороженно державшаяся чуть сзади женщина.

— Илья Зиновьевич! Вам должны были звонить, — едва войдя, она напоминающе, неестественно заулыбалась.

— Знаю, знаю, проходите. — Карась приветливо поднялся, избавляя вошедших от первого чувства неловкости. «Нашего круга, — уверенно определил он. — Должно, и в преферанс маракуют».

— И какие проблемы?

— Похоже, что больше никаких, — мужчина поднял и опустил руку. — Дожил, понимаете, до пошлой жизни: отлить без «скорой» не могу. Кончился мужик.

— Ну что вы, — Карась принял от женщины конверт и аккуратно вытряхнул его содержимое на стол. — И дел-то всего: простату чикнуть. Не то чтоб очень приятно, но и паниковать нет оснований.

Он углубился в документы.

— Понимаете, два месяца назад перенесли второй инфаркт.

— Женщина неотрывно следила за изменениями в лице заведующего урологическим отделением, пытаясь по ним определить, какое впечатление производит история болезни, и это мешало.

— Нужен полный покой, а тут это. Пытались по-всякому оттянуть. Если б не приступы… Совсем он, бедный, извелся.

— Ну, не балабонь, без тебя разберутся. — Шохин сделал рубящее движение, и жена осеклась.

— Главное — второй инфаркт, — тут же, беспокойно вглядываясь во врача, не удержалась она. — Первый был обширный, да теперь еще все это. Как, по-вашему, операцию можно делать?

— Вот зануда, — усмехнулся Шохин, — кого хошь изведет. Сорок лет с ней мучаюсь. Может, хоть теперь избавлюсь.

— Болтаешь здесь, — суеверно рассердилась жена и незаметно постучала костяшками пальцев по сиденью стула.

— Вы в самом деле зря паникуете… Михаил Александрович, да? — Карась понимающе покачал головой: каждый из них торопился в таких случаях сказать как можно больше, полагая, очевидно, что из их слов врач сможет понять что-то, чего нет в истории болезни, но что самым решающим образом повлияет на ход лечения. — Аденома простаты. Без отклонений. Операцию сделаю сам, по новой методе: обычно мы делаем в два приема, а здесь обойдемся одним.

— Может, дополнительно обследовать сердце? — Она нашарила и жестом фокусника принялась вытягивать из сумочки желтоватую похрустывающую кардиограмму.

— Ничего больше не надо, — решительно отказался Карась.

— Пару дней дополнительно обследуем, потребуется — пригласим кардиолога. Так что, — он нахмурился, перехватив ее сомневающийся взгляд, — все будет на высшем идейно-художественном уровне.

— Стало быть, на верстак, — вымученно пошутил Шохин.

Можно подумать, что был хоть какой-то шанс избежать этого.

— Фронтовик? — требовательно перебил Карась. За годы работы в урологии у него «наработались» серии психологических приемов, действующих безотказно.

— Ну, а как же? — Шохин удивленно встрепенулся. И это его удивление, и то, что на пиджаке у него не было ни значков, ни планок, — все внушало уважение. Обычно они приходят сюда, увешанные побрякушками, словно новогодняя елка. Некоторые еще и ворох почетных грамот тащат.