Собрание сочинений в 9 тт. Том 8 - Уильям Фолкнер

И он ушел. В канцелярии ему удалось узнать, что военных порядков они не нарушали; кое у кого из них дома находились в деревнях на территории английской зоны, и они с пропусками шли туда погостить. Потом, поговорив с батальонным священником, он даже догадался почему. Не узнал — догадался.

— Это штабная проблема, — сказал священник. — Так продолжается вот уже год или два. Сейчас о них, видимо, знают даже американцы. Они появляются с правильно оформленными пропусками в расположенных на отдых частях. Их знают и, разумеется, за ними следят. Все дело в том, что они не причинили… — и умолк. Связной не сводил с него взгляда.

— Вы хотели сказать «не причинили никакого вреда», — сказал связной. Вреда? — мягко спросил он. — Проблема? В чем же проблема, в чем вред, если люди на передовых думают о мире, думают, что в конце концов мы перестанем воевать, если большинство из нас захочет этого?

— Можно думать, но говорить нельзя. Это мятеж. Есть способы делать дела и есть способы не делать.

— Отдать кесарево кесарю? — сказал связной.

— Нося это, я не могу обсуждать данный вопрос, — сказал священник и коснулся короны на обшлаге рукава.

— Но вы носите и это, — сказал связной, указав в свою очередь на воротничок и черное V меж лацканами мундира.

— Да поможет нам Бог, — сказал священник.

— Или мы Богу, — сказал связной. — Кажется, время для этого уже настало. — И ушел. Близилась весна и очередное, последнее сражение, которое покончит с войной; он еще не раз слышал об этих тринадцати, слухи о них доносились из тылов (уже трех) армейских зон, за ними по-прежнему следили (уже) три отдела контрразведки, но по-прежнему безрезультатно, потому что они не причиняли никакого вреда, по крайней мере пока; и связной даже начал думать о них как об официально принятом и даже урегулированном компромиссе с естественной, извечной солдатской верой, что он по крайней мере не будет убит, так организованные партии шлюх посылаются в тыл для компромисса с нормальным, естественным мужским влечением; он (связной) думал спокойно и с горечью, как прежде: Его прототип сталкивался лишь с естественным человеческим стремлением ко злу; он же сталкивается со всей медно-красной неприступностью генерального штаба.

И когда он (снова был май, уже четвертый, который он видел из-под стальной каски; батальон два дня назад выступил на передовую, а он только что вернулся из штаба корпуса в Вильнев-Блан), снова увидел большой черный автомобиль; свистки сержантов и лязг винтовок, которыми солдаты брали на караул, раздавались так громко, что ему сперва показалось, будто машина полна французскими, английскими и американскими генералами, потом он увидел, что там лишь один генерал — французский; потом узнал всех: на заднем сиденье, рядом с генералом, первозданно голубую каску, чистую, не тронутую непогодой и попаданиями, словно неограненный сапфир, над римским лицом, и новенькую небесно-голубую шинель с капральскими нашивками, и парня в форме американского капитана на втором сиденье рядом с английским штабным майором; связной, отталкиваясь ногами, уверенно подкатил к машине, остановился за шаг до нее, потом слез с мотоцикла, шагнул вперед, щелкнул каблуками, звенящим голосом обратился к майору: «Сэр!»… потом по-французски — к французскому генералу-старику, командующему, судя по количеству звезд на фуражке, по меньшей мере армией:

— Месье генерал.

— Доброе утро, мое дитя, — ответил тот.

— Разрешите обратиться к месье сопровождающему вас священнику.

— Разумеется, мое дитя, — сказал генерал.

— Благодарю, мой генерал, — ответил связной, потом обратился к старому негру: — Вы снова потерпели с ним неудачу.

— Да, — сказал старый негр. — Он еще не совсем готов. И не забывайте того, что я сказал вам в прошлом году. Пошлите за мной.

— И вы не забывайте того, что сказал вам я, — ответил связной, шагнул назад и снова остановился. — Но, во всяком случае, я желаю удачи вам; он не нуждается в этом, — сказал связной, снова щелкнул каблуками, откозырял и сказал майору или, может быть, никому тем же звенящим и пустым голосом:

— Сэр!

И это все, подумал он; ему больше не увидеть никого из них — ни этого серьезного и благородного лица, ни этого серьезного и странного парня. Но он ошибся. Не прошло трех дней, как он, стоя в канаве у темной дороги, смотрел, как грузовики везут к передовой холостые зенитные снаряды; и четырех — как очнулся со стоном, захлебываясь собственной кровью, потом кое-как повернул голову и сплюнул (губа была рассечена, два зуба еле держались, сплюнув снова, он выплюнул их — и вспомнил удар прикладом по лицу), уже слыша (отчего и очнулся, пришел в себя) эту ужасающую тишину.

Он сразу же понял, где находится, где находился всегда — во сне или на дежурстве; лежал (кто-то даже накрыл его одеялом) на земляном выступе у стены крошечной пещеры, представлявшей собой «вестибюль» батальонной землянки. И он был один: возле него не сидел вооруженный охранник, чего, как теперь ему стало ясно, он ожидал, он даже не был связан: свободно лежал на привычном месте, в тишине, стоявшей не только наверху, но и здесь; не было ни телефониста у коммутатора, ни шума — голосов, шагов приходящих и уходящих дневальных, командиров рот и сержантов, — всего упорядоченного беспорядка батальонной канцелярии, продолжающей свою деятельность на тесном пространстве в сорока футах под землей, обычно доносящегося из самой землянки; там стоял лишь беззвучный рев земли, лежащей на опорах громадным грузом, от которого живущие в земле животные — барсуки и кроты — глохли и в конце концов переставали его слышать. Часы его (как ни странно, они уцелели) показывали 10.19 утра или вечера — здесь было не разобрать, но, должно быть, не вечера, не мог же он пролежать двадцать часов, даже семь часов, если это утро, уже слишком много. И наконец он понял, где все люди из канцелярии, полковник, адъютант, старшина и телефонист с его временно сращенной и протянутой линией — наверху, глядят из-за бруствера в перископ на умолкшие, опустевшие позиции немцев, а их немецкие «коллеги» точно так же глядят из-за бруствера на это внезапное запустение, это безмолвие, тоже выжидающе настороженно и удивленно.

Но он пока что не двигался. Не потому, что могло быть слишком поздно, он уже отверг эту мысль. Дело в том, что вооруженный охранник мог находиться в землянке, охранять единственный выход. Он решил издать какой-нибудь звук, стон, чтобы